Заметки о жизни и творчестве Довида Кнута
Матвей ГЕЙЗЕР
Окончание. Начало в публикации "Переплетение миров"
Итак, двадцатипятилетний Довид Кнут вместе со своим народом прошел путь длиной более чем две тысячи лет: от времен Давида и Голиафа — через вавилонское пленение длинными дорогами диаспоры — до двадцатого века. Территориально этот путь пролегал от Ханаана до Бесарабии, где в лавке отца «стерег… заплесневелые рогали и тарань».
Я,
Довид-Ари бен Меир,
Тысячелетия бродившее вино,
Остановился на песке путей,
Чтобы сказать вам, братья, слово
Про тяжкий груз любови и тоски –
Блаженный груз моих тысячелетий.
Довид Кнут прожил не полных 55 лет, но ему достался, быть может, самый трагический по своей насыщенности период истории: две мировые войны, между ними — Октябрьская революция. Для евреев же этот отрезок истории оказался слишком трагическим – жестокие погромы в начале века в России, приход Гитлера к власти в Германии, приведшей к Холокосту, а позже разгром еврейской общины в СССР в конце 40-х начале 50-х годов.
В творчестве Кнута еврейская трагедия XX века, равно как и ренессанс еврейской истории – создание государства Израиль — нашли высокое художественное отражение.
Мне было предсказано это…
(об одном русско-еврейском романе).
Просишь царства – не получишь.
Просишь ласки – не увидишь.
Просишь губ – не поцелуешь.
Сердце требуешь – отдам!
Автором этих стихов, на первый взгляд, может показаться, что стихи эти принадлежат Марине Цветаевой. Это не так – их автор Ариадна Скрябина, дочь великого русского композитора Александра Николаевича Скрябина. Написала она их в 1924 году. Они оказались пророческими, рассказывают, что она часто читала их Довиду Кнуту.
Знакомство Кнута с Ариадной, их женитьба – явление неординарное и достойное романа. Познакомился он с Ариадной незадолго до того, как попал в госпиталь в 1927 году (он был сбит автомобилем, при переходе через улицу). В пору их знакомства Ариадна была не только замужем вторично, но и беременна третьим ребенком. Первый раз она вышла замуж еще в юности за композитора Даниэля Лазарюса. От этого брака у нее было две дочери – Мириам и Бетти. Познакомившись с Кнутом, она влюбилась в него так, что впервые в жизни почувствовала, что без этого человека она жить не может. Хитрить, ловчить, тем более — врать в этом Ариадна не могла. Вскоре она призналась во всем своему второму мужу Рене Межану и тогда же, наверное, первый раз в жизни, сказала неправду, объявив Межану, что отцом ребенка является не он, а ее новый знакомый. Кнут же в этом случае был также благороден: о том, что он не является отцом Эли Межан, последний узнал только после смерти Кнута.
«Последней любовью его была Ариадна Скрябина – молоденькая, хрупкая, экзальтированная женщина, память о которой нужно бережно хранить: она отдала жизнь за други своя. Ариадна не знала полумер, не умела останавливаться на полпути. Она полюбила Довида Кнута, полюбила евреев, и сама перешла в еврейство. Как все прозелиты, в своей новой вере она была необычайна страстна, порой даже нетерпима. Однажды Кнут пришел с ней в редакцию «последних новостей»… и кто-то рассказал в шутку еврейский анекдот. Как разволновалась Ариадна! Мы с Довидом долго старались ее успокоить, а она все не могла нам простить этот еврейский анекдот.
Несколько лет спустя, во время германской оккупации, она пошла с мужем в Резистанс (сопротивление – М.Г.), где ей поручили переводить группы евреев в Швейцарию. Довид Кнут благополучно перевел свою группу, Ариадна попала в засаду, была схвачена милиционерами и на месте расстреляна» (из воспоминаний Андрея Седых).
Стать русско-еврейским поэтом, литератором Довиду Кнуту уготовила сама судьба. Не только потому, что русский был его родным языком с детства, хотя владел он и другими языками. Он оказался причастным к великой, к самой, что ни есть высокой русской культуре, русской интеллигенции не только своим творчеством, но и встречей с Ариадной Скрябиной — второй его женой. Любовь ее к Довиду Кнуту была столь искренней и такой настоящей, что она не колеблясь перешла в иудейскую веру.
Далеко не весь «русский Париж» к этому поступку исконно русской, родовитой женщины отнесся одобрительно. Вот что писала в своих дневниках (12 февраля 1939 года) по этому поводу Зинаида Гиппиус, автор многих стихов на библейскую тему: «…Встретила Кнута с его противной женой. Это жена его уже десятая (юридически – вторая – М.Г.) перешла в жидовство, потому что Кнут стал не столько поэтом, сколько воинствующим израильтянином… Кровь Его на нем и на нем и на детях наших…»
Заметим, что не только к Ариадне Скрябиной, но и к самому Кнуту Зинаида Гиппиус особой симпатии не питала. Вот ее эпиграмма о нем:
Словно отрок древнееврейский,
Заплакал стихом Библейским
И плачет, и плачет Кнут.
Но такое отношение Зинаиды Гиппиус и других русских эмигрантов-писателей к поступку Ариадны Скрябиной не повлияли на ее преданность народу, с которым она, выйдя замуж за Довида Кнута, связала свою жизнь.
Судьба мне славу в высях прорубила,
Вручила богом избранный народ.
Об имени моем из рода в род
Через своих пророков возвестила.
Приняв иудаизм, Ариадна Александровна стала беспощадной анти-антисемиткой. О ее крайностях в еврейском вопросе по Парижу ходили сказания, легенды. Вот одна из них:
В 30-х годах в Париже какое-то время жил Юлиан Тувим… Он часто бывал в доме Кнутов, и между ними сложились дружеские отношения. Но вот однажды, за ужином, жена Тувима, красивая, но, кажется, не очень умная женщина, заявила, что еврейские лица ей не нравятся из-за длинных носов. На это взбешенная Ариадна ответила, что гойские лица, в таком случае, гладкие, как задницы, и, непреклонная в своей ярости, решила, что больше ноги госпожи Тувим в ее доме не будет. «Антисемитов и дураков в моем доме не будет!», — воскликнула она. Люди, бывавшие в доме Кнутов в конце 30-х годов, отмечают, что с того дня Тувим приходил к ним в дом без жены.
Ариадна Скрябина изучила историю народа, с которым она связала судьбу, хорошо знала Тору и обращалась уже не в мыслях, а в стихах к Богу по имени Саваоф (именно это имя Бога Яхве символизирует его могущество).
Не услышь души моей стона,
Гордый Бог, Господь Саваоф!
Пусть до горнего в высях трона
Не дойдет мой зов.
Пусть пожар моего унынья –
Липкий червь – по земле ползет.
Не услышь меня, Боже ныне
Со своих высот.
И так, по-разному относились к этому необыкновенному русско-еврейскому роману те, кто оказался его свидетелями. О переходе Скрябиной «в жидовство» З.Гиппиус писала еще до того, как Ариадна прошла гиюр (обряд перехода в еврейство). Здесь нужно заметить, что ни Гиппиус, ни Мережковский антисемитами не были. Оба они были ревностными христианами, и уход их христианства верной его дочери они не только одобрить, но и понять не могли. В 1939 году, когда фашизм в Германии уже прочно установился, в Женеве был создан 21 Сионистский конгресс, в работе которого участвовали и Скрябина, и Кнут. Это и удивило, и поразило Гиппиус.
«Потеряв Ариадну (она была убита немцами в Тулузе в 1944 году, перед тем перейдя в еврейство, и в Тулузе ей стоит памятник), он со всеми — ее, своими и общими — детьми уехал в Израиль. Одна из дочерей Ариадны принадлежала к террористической организации Иргун Цевай Леуми. В Тель-Авиве, в созданном им Ноевом ковчеге, окруженный всеми этими отпрысками и новой женой и, видимо, счастливый, он умер в 1955 году, пятидесяти пяти лет от роду». (Из записок Н.Берберовой).
Угадывается, что именно Ариадне Скрябиной Довид Кнут посвятил такие стихи:
Но как будто мне было предсказано это,
Будто были обещаны мне
Кем-то (кем – я не помню), когда-то и где-то
Этот вечер, и встреча, пятна зыбкого света,
Беспредельная ночь в вышине…
Будто было когда-то обещано это:
Ненасытные руки твои,
Ветер, запах волос, запах позднего лета,
Скорбный голос, любовною скорбью согретый,
Темный воздух последней любви.
Парижский «рай».
Из неполных пятидесяти пяти лет своей жизни больше половины Довид Кнут прожил в Париже. В эмиграцию семья Фиксманов попала случайно. «Большинство из них (молодых русских писателей – М.Г.) за границей оказались случайно… Их вынесло на чужбину по инерции в силу обстоятельств, а не потому, что они были контрреволюционерами», — написала Нина Берберова. А вот как вспоминает об этом сам Довид Кнут: «В одно прекрасное утро я проснулся румыном (в феврале 1918 года Бессарабия была аннексирована Румынским королевством – М.Г.) и решил сменить свое новое и мало привлекавшее меня отечество на Париж».
В этой связи на память приходят слова А.З.Штейнберга (известного литератора и философа): «Мы в России и среди русских, конечно же, не русские, но в вне России и даже среди заграничных евреев мы ощущаем, как много в нас русского, насколько свободны мы от всяких общественных предрассудков, от прикованности к материальным благам мира сего, насколько ближе мы к… глубинам человеческого сердца – и благодарны за все это судьбе, приведшей нас в Россию и давшей нам возможность узнать и полюбить русский народ»
О жизни Кнута в эмиграции, в Париже, расскажем лишь конспективно. В 1921 году его избирают вице-председателем литературного кружка русских поэтов, но первый вечер его в рамках «Союза молодых поэтов и писателей» состоялся лишь в июне 1925 года, когда вышел его первый сборник стихов «Моих тысячелетий». Его замечают и пишут о нем многие литераторы из парижской эмиграции (В.Ходасевич, Ю.Терапиано, Г.Адамович). Он бывает в гостях в доме Мережковского и Гипиус, участвует в вечерах «Зеленой лампы», но все это в свободное от трудной будничной жизни время.
А вот, как рассказывает о своей парижской жизни в 1934 году сам Довид Кнут: «За 13 лет пограничной жизни переменил много профессий (был чернорабочим, кухонным мужиком в ресторане, сортировщиком объедков, инженером химиком (в Париже Кнут окончил технический вуз – М.Г.), был директором предприятия по химической окраске кож и т.д.).
В настоящее время служу в качестве велосипедиста в фирме автоматических аппаратов…
Но надо признаться с трудом успеваешь жить, нет времени писать и – что много хуже – еще труднее читать». Здесь, как говорится, комментарии излишни, но все же вот одно из объявлений в ежедневной парижской газете, опубликованное в начале 20-х годов: «Поэт Довид Кнут, который проживает в стране больше года, интересуется не сдаст ли ему кто-нибудь на время, не превышающее 4-х месяцев, комнату без выплаты неустойки в случае досрочного расторжения договора».
Судьбе было угодно, чтобы в Париже Довид Кнут прожил большую часть своей жизни.
В августе 1937 года он из Генуи на паруснике «Сарра Алеф» отправляется в Палестину, где пробыл до декабря того же года. Возвращается снова в Париж. После взятия немцами Парижа (июнь 1940 года) Довид Кнут покидает его, с трудом добирается до Тулузы, где служит сторожем и усмирителем в тулузском доме для душевно больных солдат.
На этом «Парижский рай» Довида Кнута не завершается, он снова оказался в Париже осенью 1944 года. И лишь 26 сентября 1949 года окончательно покинет этот город. Перед отъездом зайдет к самым близким своим друзьям – Буниным, прежде всего, где в альбоме Веры Николаевны напишет свои стихи. Наверное это были стихи и прощания с Парижем и прощания с Буниными…
Еще документы о «Парижском рае» Довида Кнута:
«Однажды в «Хамелеоне» (маленький ресторанчик в Париже – М.Г.) появился юноша с лицом оливкового цвета, с черными, как смоль, вьющимися волосами – настоящий цыганенок. Это был Довид Кнут. В первый же вечер он поднялся на невысокую эстраду и начал читать стихи из книги, странно озаглавленной «Моих тысячелетий», — стихи о бессарабских степях, о кочующих таборах цыган, о звенящих песках пустыни и о женщине, имя которой было – Сара…
Он любил жизнь во всех ее проявлениях, но больше всего любил Поэзию – именно с большой буквы. В стихах Довида Кнута странно переплетались два мира: мир русский и мир еврейский, и всегда, постоянно, в душе поэта звучали эти две основные темы – русская всечеловечность и голоса еврейских пророков, и обе эти темы как-то незаметно сливались (Андрей Седых)».
Случилось так, что при обсуждении упомянутой книги «Моих тысячелетий» в Союзе молодых поэтов и писателей весной 1925 года был Владислав Ходасевич.
В письме М.Вишняку ( журналист, мемуарист – М.Г.) 24 ноября 1925 г. Владислав Ходасевич писал: «Посылаю стихи Д.Кнута. На Вашем месте я бы их напечатал. Один отрывок я давно уже поместил в «Днях». Поместил бы и эти – но они вязаны, их надо печатать вместе все три…»
Из письма Владислава Ходасевича М.А.Фроману ( поэт и переводчик – М.Г.) в декабре 1925 г:
«Здесь довольно много молодых и не совсем молодых поэтов, но значительных дарований не вижу. Лучше других – Давид Кнут, пишущий довольно иногда любопытные стихи в очень еврейском духе».
Вот что пишет о Д.Кнуте (и не только о нем) Нина Берберова:
«…Кнут, Ладинский, Смоленский были вышиблены из России гражданской войной и в истории России были единственным в своем роде поколением обездоленных, надломленных, приведенных к молчанию, всего лишенных, бездомных нищих, бесправных и потому – полуобразованных поэтов, схвативших кто что мог среди гражданской войны, голода, первых репрессий, бегства, поколением талантливых людей, не успевших прочитать нужных книг, продумать себя, организовать себя, людей, вышедших из катастрофы голыми, наверстывающих кто как мог все то, что было ими упущено, но не наверставших потерянных лет.
…У Кнута были сестры и братья моложе него, о которых нужно было заботиться, жена и сын…
Кнут не учился и не воевал, а торговал у отца в бакалейной лавке в Кишиневе… В феврале 1922 года… в Петербурге ни Кнут, ни Смоленский не были… Читал ли Кнут когда-либо Ломоносова или Вяч. Иванова, Веселовского или формалистов? Не думаю… Кнут в это время читал, что мог, большей частью случайные книги…»
Наверное не совсем права Нина Берберова, впрочем так уж ли важно, что читал в это время Кнут. Важно, что писал. Одно из самых его трагических стихотворений, написанных в Париже, называется «Парижский рассказ». В нем речь о мальчишке, обворовавшем беспомощного слепого старика, державшего свою лавку «древностей». Самое страшное в этом рассказе о «Парижском рае» – реакция толпы.
Я видел, как в глазах стояли слезы
Великого веселья, как краснели
Носы, затылки, как вспухали пуза от хохота…
И заканчивается стихотворение словами:
Ты помнишь, очень милая моя,
Как я, придя к тебе в тот вечер в гости,
Сидел, опустошенный, оглушенный,
Как я потом пытался рассказать
Тебе о старике и о пирожных,
Посыпанных окурками, о людях
Так шумно веселившихся…
И все же «Парижский рай», Париж остались в душе Довида Кнута навсегда. Уже из Израиля в своем письме к Буниным (1953 год) он спросит: «Чем жив русский Париж?». Его стихи из сборника «Парижские ночи» – одна из самых лучших страниц поэзии Довида Кнута, но даже тогда сочиняя стихи о Париже он думал о земле предков.
Все, что строилось каторжным днем,
Ночью рушится – в мусор и клочья.
Гибнет, гибнет дневной Ерихон
От космической музыки ночи.
Будем справедливы, именно в Париже начинался и состоялся один из самых значимых русско-еврейских поэтов – Довид Кнут. Поэт о котором выдающийся философ Георгий Петрович Федотов сказал: «Довид Кнут – один из самых значительных поэтов русского Парижа, но, может быть, русская форма была для него случайностью. Его вдохновенье, его тема были такими еврейскими, что кажется странным, что писал он не на древнееврейском языке. В этом его отличие от многих еврейских поэтов русской литературы, из которых, по крайней мере, один – Осип Мандельштам – имеет все шансы стать русским классиком. Но Кнуту в русской литературе не вместиться. В нем звучит голос тысячелетий, голос библейского Израиля, и беспредельности его любви, страсти, тоски (Федотов о Кнуте)».
«С Кнутом семь лет меня связывала тесная дружба: многое в его стихах говорит об этих отношениях. (Перечислю эти стихи: «Два глаза – два окна», «Прочь с дикой жизнью своей», «Ты вновь со мной, и не было разлуки», «Нужны были годы», «По твоим виновато-веселым глазам»). Мы много бывали вместе, иногда втроем с Ходасевичем. Кнут был небольшого роста, с большим носом, грустными, но живыми глазами. В двадцатых годах он держал дешевый ресторан в Латинском квартале, где его сестры и младший брат подавали. До этого он служил на сахарном заводе, а позже занимался ручной раскраской материй, что было в то время модным (некоторое время он держал в Париже мастерскую по росписи тканей). Однажды подарил мне кусок оранжевого шелка на платье, раскрашенного синими цветами, такой же кусок шелка подарил он и Сарочке, своей милой и тихой жене, так что мы с Сарочкой были иногда одинаково одеты.
Он вырос в лавке отца, и, хотя с самого первого дня и старшие, и младшие стали дорожить им и верить в него, он никогда по-настоящему не верил в себя – проблема была та же, что и у Поплавского: русский язык. Сначала была в нем дерзость; Ходасевич говорил ему:
— Так по-русски не говорят.
— Где не говорят?
— В Москве.
— А в Кишиневе говорят.
Но очень скоро понял, что в Кишиневе говорят по-русски не слишком хорошо, и в нем появилась меланхолия. Стихи его потеряли мужественное своеобразие и стали расплывчаты и однообразны… Он сам чувствовал, что надо найти что-то новое, но для прозы, которую он пытался писать, у него не было ни языка, ни способностей, а для критики не было образования». Так думала и писала Берберова.
«Кнут занял известное положение в молодой нашей поэзии…
Той своеобразной способности видеть и переживать мир, той душевной одаренности, которая одному человеку не дается вовсе, а другому дается Бог весть за что, почему и как, — Довид Кнут далеко не лишен…
Если намеченное развитие кнутовской поэзии будет продолжаться (а у нас, кажется, есть все основания в это верить), то оправдаются и надежды, которые не мною одним возлагаются на это еще не разработанное, не ограненное, но очевидное дарование». Так написал о Кнуте великий В.Ходасевич в 1932 году.
Видный русский литератор Зинаида Шаховская в том же, 1932 году, писала о Довиде Кнуте: «Много человечности и теплоты дано Довиду Кнуту. Это делает его поэзию доступной и дорогой не только литературным «спецам», но и простым смертным».
Кнут. Париж. Русско-еврейская поэзия рожденная на Монпарнасе и библейская поэзия, возникшая на библейской земле.
Звезды светят
из синего небытия
на дома, синагогу и площадь.
Возвращается ветер
на круги своя
шуршит в эвкалиптовой роще.
Возвращается ветер
на круги своя,
подбирает листок эвкалипта.
Здесь, по этим
неисповедимым краям,
шли, стеная, рабы из Египта.
Возвращается ветер в стотысячный раз,
бередит ханаанские склоны.
Как свидетели правды, о, Экклезиаст,
непреклонные скалы Хермона.
Возвращается с моря, с высоких вершин
влажной вечностью веющий ветер.
Кипарисы качаются чинно в тиши,
как свидетели горя и смерти.
Возвращается жизнь: вот Ревекка с водой
на плече…
Это было и будет.
Возвращается смерть. Но под той же звездой
не рабы умирают,
а люди.
Выражаем благодарность дочери Матвея Гейзера Марине за предоставленные нашей редакции архивы известного писателя и журналиста, одного из ведущих специалистов по еврейской истории.
