Заметки о жизни и творчестве Довида Кнута
Матвей ГЕЙЗЕР
Если верно утверждение, что творчество истинного поэта, неотделимо от его судьбы, то стихи Довида Кнута (Дувида Мироновича Фиксмана) тому подтверждение, ибо поэзия как никакой другой вид искусства обращает красоту в добро. Заметил однажды Л.Н.Толстой.
«…Поэзия есть огонь, загорающийся в душе человека… Настоящий поэт сам невольно и страданием горит и жжет других, и в этом все дело». Эти слова Льва Толстого более всего отражают суть того поэтического явления, пока мало известного и почти не изученного в сегодняшней России, имя которому Довид Кнут.
«Еще далеко не старый, Кнут умер в Тель-Авиве, на земле своих предков, но он поэт русский, и о нем в России в свое время вспомнят…». Эти слова принадлежат одному из самых видных литераторов русского зарубежья Николаю Авдеевичу Оцупу. Он же высказал о Кнуте и другую очень важную мысль «Это был поэт подлинный и, значит, сверх обычных для каждого страданий, обремененный еще проклятием особого слуха и ответственностью за сказанные слова. У него была тема, живая и значительная, тема инородца, гордого своей не общей судьбой в России…». Не случайно, творчество Кнута поэта русско-еврейского в строгом восприятии этого понятия не только заметили, но и высоко оценили столь разные русские литераторы, как Иван Бунин и Владислав Ходасевич, Георгий Адамович, Нина Берберова и Андрей Седых… Сбудется ли пророчество Н.А.Оцепа: «В России в свое время вспомнят Кнута» — покажет время…
Извечное чувство внутренней свободы.
(Об одном стихотворении Кнута).
«Кишиневские похороны» (чаще оно называется по первой строке: «Я помню тусклый Кишиневский вечер…») – стихотворение, а по сути – небольшая поэма Довида Кнута, явилось не только символом русско-еврейской поэзии, но, по мнению Георгия Адамовича, литературоведа одаренного, признанного, оно – лучшее стихотворение в русско-еврейской литературе XX века. Созданное в сентябре 1929 года в Париже это творение Кнута вскоре получило мировую известность: его перевели вначале на французский, а позже на другие европейские языки; оно вошло во все антологии зарубежной русской поэзии. Вот первая строфа этого стихотворения:
Я помню тусклый кишиневский вечер:
мы огибали Инзовскую горку,
где жил когда-то Пушкин. Жалкий холм,
где жил курчавый низенький чиновник –
прославленный кутила и повеса –
с горячими арабскими глазами
на некрасивом и живом лице.
Может показаться удивительным тот факт, что в первых строках стихотворения на еврейскую тему речь идет о Пушкине, об Инзовской горке, названной так в честь Ивана Никитовича Инзова, друга и покровителя Пушкина губернатора Бессарабии. Ничего удивительного в этом нет: Пушкин неизменно был его любимым поэтом в течение всей жизни Довида Кнута. Вот слова литературоведа Юрия Иваско: «Лучшее свое стихотворение он (Кнут) посвятил Кишиневу, еврейскому, но и русскому, с воспоминаниями о молодом изгнаннике — Пушкине, который там задумал Евгения Онегина… Многие запомнили две строки этих очень удавшихся белых стихов: «Особенный, еврейско-русский воздух…/ Блажен, кто им когда-либо дышал». Отметим как уместно и органично вписалось в это русско-еврейское стихотворение очень русское слово «блажен», любимое Пушкиным, («Блажен, кто смолоду был молод / Блажен, кто вовремя созрел…).
В словаре Даля слово «блаженный» истолковывается по-разному: «сумасбродство», «дурь», «юродивость», «притворная дурь», «временное помешательство». Но есть у Даля и другие толкования этого же слова: «упорство», «упрямство». В словаре же Ожегова одно из толкования слова «блаженный» – «в высшей степени счастливый». Думаю, что у Пушкина: «Блажен, кто смолоду был молод» как и в последней строке «Кишиневских похорон» Кнута, понятие «блажен» воспринимается как «в высшей степени счастливый».
И в продолжение темы Пушкин – Кнут процитирую отрывок из эссе Довида Кнута «Иван Алексеевич Бунин»: «В связи со столетием со дня гибели Пушкина, выдающийся танцор и пушкинист Сергей Лифарь организовал в Париже замечательную выставку, посвященную поэтическому гению России…. На ее открытие Лифарь пригласил нескольких русских поэтов, чтобы они прочли посвященные Пушкину стихи. Я выступил с чтение поэмы о еврейских похоронах в Кишиневе, воспользовавшись предлогом, что в этом произведении есть несколько строчек о Пушкине. Когда я завершил чтение, в зале воцарилось молчание, смысл которого был мне заранее совершенно ясен. Вот, мол, вечер, посвященный русскому национальному поэту, и вдруг именно один из евреев, «жидов, что сгубили Россию», пользуется удобным случаем и несет какой-то взор о евреях. Я не знаю, сколько продолжалась бы в зале напряженная тишина, но вот на сцену поднялся Иван Бунин, обнял и расцеловал меня. И в то же мгновение послышались аплодисменты». В который раз истинная поэзия — поэма «Кишиневские похороны» — оказалась сильнее черносотенно-антисемитского духа, витавшего в некоторых эмигрантских кругах Парижа.
Из Парижа вновь вернемся в Кишинев начала века к тому месту, которое некогда называлось Инзовской горкой. Через нее проходил путь на Азиатскую улицу — еврейский район Кишинева, где поселились родители Кнута в 1903 году. Не известно было это до «пасхального» погрома в Кишиневе или после него. Логично предположить, что переехала семья Кнута до апрельской резни — трагического события, о котором великий поэт Бялик написал свое «Сказание о погроме».
Встань и пройди по городу резни,
И тронь своей рукой, и закрепи во взорах
Присохшие на стволах и камнях и заборах
Остылый мозг и кровь комками: то – ОНИ.
Отзвук поэмы Бялика «Сказание о погроме» ощутим в «Кишиневских похоронах» Кнута, посвященных, по существу, тому же событию. В прочем, как улавливается и влияние рассказа Владимира Галактионовича Короленко «Дом 13 (Эпизод из Кишиневского погрома)». Вот, что писал о «Кишиневском воздухе» в упомянутом рассказе Короленко: «Все может случиться в городе Кишиневе, где самый воздух еще весь насыщен враждой и ненавистью». Перекличка Кнута, Бялика и Короленко не случайна. Но это уже отдельная тема.
Могли ли сохраниться в памяти Кнута картины похорон в Кишиневе после погрома? Возможно они навсегда врезались в детскую память и застыли в ней. Прав был Лев Николаевич Толстой, сказав: «От пятилетнего ребенка до меня только один шаг. От новорожденного до меня – страшное расстояние» То есть, тем самым Толстой подтвердил мысль, что именно первые годы детства становятся и самыми значимыми, и самыми запоминающимися. Так подробно рассуждаю об этом, ибо хочу отрывком из стихотворения Кнута «Я помню тихий кишиневский вечер» подтвердить гипотезу, что похороны в Кишиневе Довид Кнут запомнил в раннем детстве.
За пыльной, хмурой, мертвой Азиатской,
Вдоль жестких стен Родильного Приюта,
Несли на палках мертвого еврея.
Под траурным несвежим покрывалом
Костлявые виднелись очертанья
Обглоданного жизнью человека,
Обглоданного, видимо, настолько,
Что после нечем было поживиться
Худым червям еврейского кладбища.
За стариками, несшими носилки,
Шла кучка мане-кацовских евреев,
Зеленовато-желтых и глазастых…
Разумеется мане-кацевские евреи это те же кишиневские евреи которых запечатлел на своих полотнах художник Мане-Кац, парижский друг Довида Кнута.
…Большая скорбь им веселила сердце,
И шли они неслышною походкой,
Покорной, легкой, мерной и неспешной,
Как будто шли они за трупом годы,
Как будто нет их шествию начала,
Как будто нет ему конца… Походкой
Сионских – кишиневских – мудрецов.
А дальше поэт повествует о еврейской женщине на еврейских похоронах. Это трагическая песнь песней о еврейской женщине в галуте (изгнании).
Пред ними – за печальным черным грузом
Шла женщина, и в пыльном полумраке
Не видно было нам ее лицо.
Но как прекрасен был высокий голос!
Под стук шагов, под слабое шуршанье
Опавших листьев, мусора, под кашель
Лилась ее неслыханная песнь.
В ней были слезы сладкого смиренья,
И преданность предвечной воле Божьей,
В ней восторг покорности и страха…
О, как прекрасен был высокий голос!
Заметим, строка эта идет рефреном.
Поэт, родившийся и выросший в патриархальной еврейской семье, пронес сквозь всю жизнь не только память детства, но и дух Священного Писания. Это ощутимо и в описании похорон.
Еврейка шла почти не спотыкаясь,
И каждый раз, когда жестокий камень
Подбрасывал на палках труп, она
Бросалась с криком на него – и голос
Вдруг ширился, крепчал, звучал металлом,
Торжественно гудел угрозой Богу
И веселел от яростных проклятий.
И женщина грозила кулаками
Тому, кто плыл в зеленоватом небе,
Над пыльными деревьями, над трупом,
Над жесткою, корявою землей.
Сама по себе художественная мощь описания похорон, еврейских похорон, не знает аналогов не только в русско-еврейской поэзии, но и в стихах еврейских поэтов, писавших на идише . И конечно же более всего впечатляет в этом описании образ скорбящей еврейской женщины. Вспоминаются слова из книги Юдифь: «Кто смеет пренебречь народом, имеющим таких жен!»
Но вот — пугалась женщина себя
И била в грудь себя, и леденела,
И каялась надрывно и протяжно,
Испуганно хвалила Божью волю,
Кричала иступлено о прощенье,
О вере, о смирении, о вере…
А здесь уже слышен премудрый Иов, споривший со своими друзьями, которые пытались возложить ответственность за земные несчастья на Бога.
Что было? Вечер, тишь, забор, звезда,
Простой обряд еврейских похорон
И женщина из Книги Бытия.
Стихотворение «Кишиневские похороны» было опубликовано 22 сентября 1929 года. В ту пору Кнут был уже признанным русским поэтом в Париже. Я утверждаю, что самое значимое стихотворение Кнута «Кишиневские похороны» возникло не сразу, тем более – не внезапно. Есть в первом сборнике стихов Кнута «Моих тысячелетий» стихотворение «Снег в Париже». Написанное в 1922 году, оно, на мой взгляд, явилось предтечей «Кишиневских похорон». В нем тема погрома, еврейского погрома, весьма значима:
Черти ли чинят погром –
Порют божьи перины?
Ангел ли стелет ковром
Оброны райских кринов?
Но не только тема погрома объединяет эти два стихотворения Довида Кнута. Есть другой более значимый стержень объединяющий их – тоска по русской речи, по русскому снегу:
Стоять, закрыв глаза,
И белую слушать негу…
Знать: нельзя назад.
Обрастать тоской и снегом…
Между созданием поэмы «Кишиневские похороны» и «Снег в Париже» минуло почти 7 лет. Это были нелегкие времена жизни Довида Кнута (об этом речь пойдет ниже), но и они не стерли с памяти воспоминания о «Кишиневских похоронах», увиденных Кнутом в раннем детстве. Не случайно в одном из автографов поэма «Кишиневские похороны» была озаглавлена одним словом «воспоминание», что подтверждает нашу гипотезу: стихотворение «Я помню тусклый кишиневский вечер…» продиктовано памятью детства.
Тема похорон, тема бренности жизни земной не пугала Довида Кнута, но всегда оставалась с ним.
Не о худом еврее, на носилках
Подпрыгивавшем, пел он – обо мне,
О нас, о всех, о суете, о прахе,
О старости, о горести, о страхе,
О жалости, тщете, недоуменье,
О глазках умирающих детей…
Думаю, что стихотворение «Кишиневские похороны» Довид Кнут не написать не мог: ему необходимо было высказать то самое сокровенное, что накопилось в его сердце, в его душе за все прожитые до этого годы.
…Но никогда не передам словами
Того, что реяло над Азиатской,
Над фонарями городских окраин.
И главное, по сути, заглавные строки поэмы:
…Особенный, еврейско-русский воздух…
Блажен, кто им когда-либо дышал.
Стихотворение «Кишиневские похороны» сделало имя Кнута в одночасье знаменитым. В подтверждение этому можно было бы привести не мало подтверждений весьма авторитетных писателей и литературоведов. Но считаю, что надобности в этом нет, ибо не вызывает сомнений: это стихотворение навсегда ввело имя Кнута в великую русскую поэзию. Остаться в ней одним стихотворением – это уже наивысшая награда, шаг в вечность.
Блаженный груз моих тысячелетий…
Довид Кнут (Дувид Миронович Фиксман) родился в 1900 году в Бессарабии, в южной провинции бывшей Российской империи, затерявшемся где-то в кодрах Молдавии в местечке Оргеев, которое, до рождения Кнута, было лишь тем знаменито, что в нем была единственная в Молдавии больница для душевно больных. В своих кишиневских рассказах («Мальчик на распутьи», «Моня — богоборец», «Мудрецы», «Слава») он поведал не только о своем детстве, но и о Кишиневе начала ХХ века, рассказал об этом с истинным еврейским акцентом на русском языке: «Знойное бессарабское утро. Над Кишиневом стоит пьяное летнее облако акации и пыли, разжиженные жарой люди ходят в каком-то полусне. По вечерам все улицы впадают в городской сад. По их руслам безостановочно текут людские потоки туда, где музыка, ароматная прохлада и заразительная поэзия любовных приключений…
Молочно–белые фонари качались на фоне неба и зелени, крупные, близкие звезды напоминали о главном, о вечном, о важном, деревья дышали ночью, ароматом и пылью…»
Так написать мог человек, по-настоящему любивший русский язык, прочитавший немало русских книг. Для Довида Кнута русский язык был первым, родным, а любимым поэтом его еще с детства был Пушкин. Кнуту было 14 лет, когда первые его стихи были напечатаны в газете «Бессарабский вестник». Его стихотворение «Легенда ночи» было опубликовано во втором номере журнала «Молодая мысль» в 1918 году. Это был орган Союза Учащихся средних школ г. Кишинева. Юный Довид Кнут всегда мечтал о жизни в России в Москве…
Из воспоминаний Кнута о своем школьном детстве: «В казенном еврейском училище мальчиков усиленно русифицировали. Преподавательский штат состоял из воспитанников виленского учительского института, специально подготовленных к делу русификации еврейского населения…
За неделю до прибытия в Кишинев царской семьи, по случаю 10-летия присоединения Бессарабии к России, Степан Петрович Рабинович «заведующий училищем», созвал всех своих питомцев и разъяснил им торжественное событие»
В рассказе «Кишиневские тени» Д.Кнут повествует подробно об этом событии. Но восторженные воспоминания завершаются несколько неожиданно: «Итак, русификация шла хорошо, но за стенами еврейского училища начиналась улица. А на улице начиналась дерусификация. Удивленные мальчики просыпались от сна, от гипнотических пасов, шедших из виленского института, и с недоуменным любопытством открывали, что они не русские, и не евреи, и не люди, а – жиды.
За стенами училища, вокруг них нередко начиналось жужжание: жиды – жидов – жидам – жидами – о жидах…»
И еще несколько отрывков из кишиневской прозы Довида Кнута: «Вот, к примеру, Мончик Крутоголов. Сколько этот мальчик получил отцовских пинков, щипков и самых разнообразных пощечин – дай Бог моим друзьям столько дней здоровья, хорошего заработка и веселья.
И все за то же: за свою несчастную любовь к чтению.
— Из него выйдет человек, когда вот тут вырастут кучерявые волосы, — повторял отец, убежденно тыча пальцем в свою ладонь».
Разумеется, рассказ этот о детстве самого автора. Свидетельством тому стихи, которые он «приписывает» Моне Крутоголову:
В нашем классе вы найдете
Очень много чудо-людей.
Это даже знает школьник Мотя,
Что у нас немало имеется зверей.
Есть Лернер – полная свинья одна,
Есть Пагис, Окснер – два борова,
Жираф Элкунь, господа,
Литманович – бездонная корова.
Вся жизнь Кнута, его биография, условно говоря, отразилась в стихотворение «Я – Довид-Ари бен Меир». Это стихотворение, открывающее первый сборник стихов поэта «Моих тысячелетий» (Париж, 1925 год), по сути, — мемуар, концентрированный конспект, 25-летней жизни Довида Кнута. Вот отрывки из этого стихотворения с некоторыми комментариями:
Я,
Довид-Ари бен Меир,
Сын Меира – Кто – Просвещает – Тьмы,
Рожденный у подножия Ивелиса,
В краю обильном скудной мамалыги,
Овечьих брынз и острых качкавалов,
В краю лесов, бугаев крепкоудых,
Где, средь степей и рыжей кукурузы,
Еще кочуют дымные костры
И таборы цыган.
Как здесь не вспомнить пушкинских цыган, которые «шумною толпою по Бессарабии кочуют»?
В процитированных выше стихах Кнута не только каждая строка, но и каждое слово нуждается в комментариях, объяснениях. Например: «рожденный у подножья Ивелиса». В географических справочниках эту гору едва ли можно найти. Вероятно, речь идет о горе Иванос, у подножья которой расположен город Оргеев.
Я,
Довид-Ари бен Меир,
Кто отроком пел гневному Саулу,
Кто дал
Израиля мятежным сыновьям
Шестиконечный щит;
Я,
Довид-Ари бен Меир,
Чей пращ исторг
Предсмертные проклятья Голиафа, —
Того, от чьей ступни дрожали горы –
Пришел в ваш стан учиться вашим песням,
Но вскоре вам скажу
Мою.
И здесь весьма загадочной может показаться строка «пришел в ваш стан учиться вашим песням». В чей стан? Может показаться, что в чужой стан. Это не так. В этих словах – ключ к разгадке тайны поэзии Довида Кнута. Он, знавший идиш, иврит, а позже – французский, лучшие свои стихи создал на русском языке, но в отличие от других русских поэтов — евреев по происхождению, даже таких значимых как Осип Мандельштам, Борис Пастернак, а позже — Борис Слуцкий, Довид Кнут выразил свое извечное еврейское «Я» на русском языке:
Я помню все:
Пустыни Ханаана,
Пески и финики горячей Палестины,
Гортанный стон арабских караванов,
Ливанский кедр и скуку древних стен
Святого Ерушалайми.
Всю жизнь, наверное, с детства, в душе Довида Кнута, в сердце его жила какая-то необъяснимая, скорее всего, генетическая любовь к земле своих пращуров – Эрец Исраэль. Посетив в середине 30-х годов Палестину, тогда еще подмандатную, он понял, что эта земля не прародина его, а истинная Родина:
Страшный час:
Обвал, и треск, и грохоты Синая,
Когда в огне разверзлось с громом небо
И в чугуне отягощенных туч
Возник, тугой, и в мареве глядел
На тлю заблудшую, что корчилась в песке,
Тяжелый глаз владыки – Адоная.
О строке «тяжелый глаз владыки Адоная». В ней – свидетельство глубокого знания поэтом Торы. Адонай – одно из имен Бога, употребляемое как описательное вместо Ягве, произносить которое верующим евреям запрещалось. В первом своем, а по сути, в программном стихотворении, Довид Кнут предстает перед нами не только как историк своего народа, но и как ее участник.
Я помню все: скорбь вавилонских рек,
И скрип телег, и дребезги кинор,
И дым, и вонь отцовской бакалейки, —
Айва, халва, чеснок и папушой,-
Где я стерег от пальцев молдаван
Заплесневелые рогали и тарань.
Окончание следует
Выражаем благодарность дочери Матвея Гейзера Марине за предоставленные нашей редакции архивы известного писателя и журналиста, одного из ведущих специалистов по еврейской истории.
