"Взгляни на еврея, землей полированного"

Пред ликом вечности. Фрагменты из трагедии «Михоэлс — Маркиш»

Матвей ГЕЙЗЕР

 

Государственный еврейский театр (ГОСЕТ), сыгравший весьма заметную роль не только в развитии идишистской еврейской культуры, но и в истории евреев СССР, знаменателен еще и тем, что в нем переплелись творческие и жизненные судьбы многих выдающихся людей, причастных к еврейскому искусству. Обычно, когда рассуждают на эту тему, вспоминают дуэт Михоэлс-Зускин («Близнецы» – так назвала главу о них в своей книге «Мой отец – Соломон Михоэлс» Наталия Вовси-Михоэлс). Иные, рассуждая о госетовских дуэтах, говорят «Михоэлс-Шагал», но их творческая дружба — так решила судьба — была очень недолгой. Один из самых долговечных дуэтов ГОСЕТа может быть назван «Михоэлс-Маркиш». Количество спектаклей, поставленных в ГОСЕТе по пьесам Маркиша, уступает разве что Шолом-Алейхему. Творческая дружба Маркиша и Михоэлса возникла в конце 20-х годов.

Это было время непохожее на начало 20-х годов. Тогда молодая советская страна, коротко поиграв в военный коммунизм, перешла к игре в НЭП (новая экономическая политика), с которой вскоре не только распрощалась, но и жестоко расправилась. Уместно напомнить, что после смерти В.И.Ленина едва ли не ежегодно созывались съезды партии большевиков, каждый из которых ставил новые задачи, но и разрабатывал перспективные, исторические направления («Съезд индустриализаторов», «Съезд строителей социализма» и т.п.).

К началу 30-х годов Сталин уже становится вождем признанным. Партия, под руководством ГЕНСЕКа, взяла под контроль все, включая и театр. Она призывала «отражать» на сцене правду жизни. А показать ее в столь сложное время, увы, как непросто. Даже Соломону Мудрому. Позже, в 1940 году, в записных книжках он напишет: «Я много говорю о правде не потому, что так уж люблю ее, а потому, что она меня всегда беспокоит».

* * *

В 1930 году Перец Маркиш закончил работу над первой своей пьесой «Нит гедайгет!» («Не тужи!»). На русском языке ее озаглавили «Земля». Под таким названием она была поставлена в популярном, в те годы в Москве, театре Корша. Такая интерпретация заглавия пьесы Маркиша не случайна: в ней речь идет о первых еврейских сельскохозяйственных поселениях около Джанкоя, в Крыму. Маркиша в то время очень интересовала тема «Евреи-земледельцы». Как известно, этой теме посвятил свое знаменитое стихотворение «Еврей» Владимир Маяковский

…Взгляни

на еврея,

землей полированного.

Здесь

делом растут

коммуны слова:

узнай

хоть раз из семи,

который

из этих двух

славян,

который из них

семинит.

Не нам

со зверьими сплетнями знаться.

И сердце

и тощий бумажник свой

откроем

во имя

жизни без наций,

грядущей жизни

без нищих

и войн!

Быть может, под влиянием этого стихотворения Маркиш написал поэму «Нит гедайгет!», она и стала «конспектом» будущей пьесы. Закончив пьесу «Нит гедайгет!», Маркиш отправил ее в Москву по двум адресам: в ГОСЕТ и в театр Корша. Пьеса была принята и в том, и в другом театре, но интерпретация этого произведения оказалась различной.

Почему Михоэлс, который в начале 30-х годов уже был в театре первым лицом, выбрал для постановки именно эту пьесу Маркиша? Менялось время, а с ним и репертуар театра. С Гольдфаденом, Мойхер-Сфоримом пора было прощаться – «новые песни придумала жизнь». И если всем предложенным пьесам Михоэлс предпочел пьесу Маркиша, это еще и потому, что его с Маркишем объединяла любовь к прошлому и настоящему своего народа, их роднило чувство веры в сохранении культуры на языке идиш.

Имея небольшой режиссерский опыт, Михоэлс, и на сей раз, не отважился поставить «Нит гедайгет» самостоятельно – он снова, как и в случае с постановкой «Глухого» по рассказу Бергельсона, пригласил Сергея Эрнестовича Радлова, ленинградского режиссера, известного и признанного.

Многие актеры в труппе театра возражали против режиссеров «со стороны», но Михоэлс все же счел необходимым сотрудничество с Радловым. Последний, познакомившись с переводом пьесы, писал Михоэлсу:

«Теперь о главном. Пьеса Маркиша кажется мне очень недурной и настоящей. Мне видится в ней повод для спектакля, органически вытекающего из предыдущей истории ГОСЕТа. Меня соблазняет маячащая в тумане возможность сделать спектакль о судьбах еврейского народа, спектакль антисионистский. Но с таким же временным размахом – поворотом в судьбе тысячелетий. Прием для этого – ораториальные интермедии – музыка и текст в темноте во время перестановок.

Так после сцены найденных черепов – в оркестре и голосах – вихрь гражданской войны, погромы, марш Буденного.

Из слов Исаака Мойсевича (художника постановки Рабиновича – М.Г.) я понял, что очень затягивать с этим спектаклем нельзя…

Из этого положения я вижу один выход, на который сердечно прошу Вас согласиться. Выход только в том, чтобы Вы пошли на официальную режиссуру со мной… Я не хочу поставить на афише: «Постановка Михоэлса и Радлова», если это почему-нибудь не устраивает Вас (меня это вполне устраивает).

Ваш Радлов».

Не безынтересно заметить, что в афише сообщалось: «Постановка Радлова – Михоэлса», вопреки даже алфавиту. – М.Г.

Чем же руководствовался Михоэлс, приняв к постановке эту пьесу Маркиша? В статье «ГОСЕТ на перевале» Абрам Маркович Эфрос высказал мысль: «Но отрицать, ничего не утверждая, как известно, не возможно». Да и сам Михоэлс в своей статье «Пути ГОСЕТа», опубликованной в газете «Советское искусство» в январе 1931 года, писал:

«ГОСЕТ является театром социальной насыщенности. Таким образом он себя создал, таковыми являются его работы. Социальные радости, социальные страсти, катастрофа социального порядка, столкновение социальных интересов, социальная сатира – таковы его темы. И с первых дней определялась его политическая установка. Его ориентировка на нового зрителя, рабочего зрителя».

Публикуя статью Михоэлса, редакция не преминула в том же номере заметить:

«Редакция оговаривает свое несогласие с рядом утверждений автора. В частности, редакция считает неправильным заявление тов. Михоэлса о том, что ГОСЕТ всегда является театром социальной насыщенности, ориентирующегося на нового рабочего зрителя».

* * *

"Москва деятельно готовится к перевыборам… Стопроцентное участие трудящихся в перевыборах".

Очень далеки союзы (творческие) от выполнения основной задачи текущего момента перестройки всей театральной жизни и художественной самодеятельности к отчетно-выборной кампании.

Между театрами заключается договор на лучшее проведение кампании…

Театр имени Мейерхольда вызывает ГОСЕТ на стопроцентную явку избирателей на общее собрание, на сбор ценных предложений к наказам и выдвижение лучших ударников производства г. Москвы в райсоветы».

Такие были лозунги. Все, чем мог отозваться Михоэлс на эти призывы – постановкой «Земли» Маркиша.

Спектакль «Нит гедайет» многие критики склонны были расценить как «перелом» в истории ГОСЕТа.

«Тов. Михоэлс не удовлетворен пьесой. Он характеризует «Землю» («Нит гедайет») как «библейский сценарий». Два театра подошли к постановке этой пьесы совершенно по-разному. Тут дело в различие методов. ГОСЕТ – это театр социальных страстей, и все образы «Земли» он трактует как социальные маски. Театр Корша подошел к пьесе с точки зрения классического понятия об «амплуа», определив героев еврейской пьесы по старым канонам «героя любовника», «злодея» и др.». Это одна из многих оценок в центральной прессе о постановке пьесы «Земля» в ГОСЕТе. Работа над спектаклем сблизила двух больших, но очень разных художников – Михоэлса и Маркиша. По свидетельству актеров Маркиш десятки раз «вырывал» рукопись из рук Михоэлса, отказывался от постановки пьесы в трактовке Михоэлса… Потом снова, после очередного звонка Михоэлса возвращал ее, и они продолжали сражаться друг с другом за каждое слово. Позже Маркиш поймет (и напишет об этом), что для Михоэлса текст – лишь канва. Михоэлс «обходится исключительно подтекстами». Но в 1931 году молодой, полный веры и надежд Маркиш не понимал еще этого…

* * *

В 1934 году Маркиш, увлеченный своим сотрудничеством с театром ГОСЕТ, влюбленный в Михоэлса, пишет статью «Ощущение писателя». Вот несколько цитат из нее:

«В зеркало Михоэлс глядит как в историю.

Он видит вторую половину девятнадцатого века, он видит ее на своем загримированном лице. Он видит ее воплощенной в его собственном культурном наследии.

Он видит себя идущим по вершинам тогдашней культуры. Ибо по самые склоны горы – глубокая темень и скорбь».

В этих строках заключена почти исчерпывающая характеристика актера Михоэлса, воплотившего на сцене героев XIX века.

В статье Маркиша о Михоэлсе образ актера выглядит наиболее выпукло и образно, чем во многих материалах, посвященных творчеству мастера.

После спектакля «Нит гедайгет» ГОСЕТ долго не обращается к драматургии Маркиша. В 30-х годах были поставлены столь знаменитые спектакли как «Король Лир» (февраль 1935 года), «Разбойник Бойтре» по М.Кульбаку (октябрь 1936 года), «Суламифь» по Галкину (апрель 1937 года).

Вскоре после «Суламифи» в ГОСЕТе ставят спектакль по пьесе С.Галкина «Бар-Кохба» (режиссер Г.А.Кроль) о восстании израильтян против римских завоевателей. Но ни в «Суламифи», ни в «Бар-Кохбе» Михоэлс не играл, а жажда актерской работы томила его. В репертуаре театра появилась драма П.Маркиша «Семья Овадис».

Быть может Михоэлс решил, что в роли Зайвла Овадиса он сумеет выразить «новые… эмоции и страсти». Но возможно уговоры Маркиша или жажда новой роли возымели свое действие? Тем не менее в премьере спектакля «Семья Овадис», состоявшейся 7 ноября 1937 года, главная роль сыграна Михоэлсом. Через 4 дня после премьеры он раскроет свой замысел – то, к чему стремился:

«В спектакле должна быть выражена красота, сила, могущество народа, который ощутил наконец твердую почву под ногами. Таким должен быть спектакль… Я убежден, что Овадис откроет новую галерею сильных людей, героев, которые, наконец, заиграют у нас на сцене и в первый раз должны заиграть по-настоящему к 20-летию Октябрьской революции».

"Для московского ГОСЕТа, многие годы показывавшего старый еврейский быт, «людей воздуха», беспочвенных мечтателей, этот спектакль на современную волнующую тему – крупная удача, новый и значительный шаг вперед в деле овладения советской тематикой, отхода от старых позиций", — писал Михоэлс.

Постановщик спектакля, народный артист СССР тов. С.М.Михоэлс в этом спектакле показал себя еще и еще раз как крупный мастер.

«Семья Овадис» – прекрасный волнующий спектакль, большая удача ГОСЕТа» — так писали об этой работе Мракиша и Михоэлса в газете «Правда».

Безусловно Михоэлс знал цену этой «большой удачи»… Понимал, как далека правда жизни от сценической «правды», в которой зритель узнает о том, что один из сыновей Зайвла Овадиса – Шайка уехал в Палестину, второй сын работает секретарем райкома партии, а сам Зайвл – председателем колхоза, — усматривающим в своем сыне чужака и отщепенца – и все это в 1937 году! И можно понять сейчас чувства Михоэлса, когда он писал в газете «Советское искусство» от 17.11.37:

«Роль Зайвла Овадиса даст мне возможность по-новому осмыслить и показать подлинного сына еврейского народа старого поколения, которое приходит к пониманию новой исторической правды». Что поделаешь, оказывается «правда» бывает разной, в том числе – «новой»!.. Но Михоэлс уже вжился в роль и не только Овадиса.

* * *

31 марта 1939 года Михоэлса награждают Орденом Ленина (Маркиш получил такую награду немногим раньше, в январе того же года). Но как известно столь высокие награды давались не только «за заслуги», но и в качестве аванса… 16 апреля 1939 года в здании филиала МХАТ состоялось собрание работников театра. Выступление Михоэлса в печати было охарактеризовано как «блестящее». Он сказал:

«Моему народу плохо жилось в прошлом. С моим народом за рубежом Советской страны жестоко расправляются, и не удивительно, что сыны моего народа не хотели служить царю. При царе немыслимо было существование еврейского театра. Теперь появился театр, название которого состоит из сочетания ранее невозможных слов «Государственный Еврейский театр». Да, здесь, в стране социализма, каждый из нас, сынов еврейского народа-скитальца, обрел чувство родины, чувство социалистического отечества. Я призываю вас подчинить свое искусство огромным требованиям этой невиданной замечательной эпохи – эпохи Сталина, эпохи братства народов, эпохи вступления в обетованный мир коммунизма.

Мы должны выкорчевать у себя, в своей среде, в области искусства схематизм и штампы. Пример тому, как нужно бесстрашно дерзать и идти вперед, показывает наш великий вождь народа, поэт свободы товарищ Сталин».

Естественным продолжением всего этого явилась постановка в 1939 году (премьера состоялась 16 ноября) пьесы Переца Маркиша «Пир». (Орденом Ленина Перец Маркиш, как сказано выше, был награжден в январе 1939 года, вместе с А.Фадеевым и М.Шолоховым, даже Л.Леонов, Ф.Панферов и К.Федин были удостоены тогда Ордена Красного Знамени).

В эти дни в репертуар ГОСЕТа принята еще одна пьеса П.Маркиша «Клятва». О тяжелой судьбе еврейской семьи, бежавшей из фашистской Германии в Палестину. (Мог ли предположить автор «антисионистской» пьесы «Клятва» Перец Маркиш, что через 30 с небольшим лет его семья, тогда уже вдова и сыновья приложат неимоверные усилия, чтобы из СССР, оплота дружбы народов, вырваться в Израиль – М.Г.). Эмигранты и там не находили себе пристанища. Один из сыновей уехал в республиканскую Испанию, где вступил в ряды интернациональной бригады.

* * *

Ставит «Клятву» народный артист С.Михоэлс… Премьера намечена на май 1939 года. Это цитата из официальной газеты «Советское искусство» от 6 января 1939 года.

Одухотворенный и революционно-романтический талант Маркиша, его искренность не вызывали сомнений, но пьеса «Клятва» так и не была поставлена в ГОСЕТе, а отмечать 20-летний юбилей только постановкой «Тевье-молочника» не выглядело бы естественным в те годы. Пьеса Маркиша «Пир» больше пришлась ко времени и обстоятельствам. «Пир» – это произведение большой идейной насыщенности и драматического напряжения. Героическая эпоха гражданской войны дала драматургу благодатнейший материал для разработки темы о «бессмертии народа». Он показывает, какие могучие силы таятся в народных массах и как проявляются эти силы в дни опасности, когда контрреволюция пытается повернуть вспять историю человечества». Так оценила пьесу «Пир» газета «Московский большевик» в декабре 1939 года.

Надо ли объяснять, что постановка Михоэлсом спектаклей по пьесам Маркиша была не только «платой за страх», который, конечно же, присутствовал в душах и сердцах творческих людей, но и расплатой за высокие правительственные награды и за положение в обществе. Через несколько дней после упомянутой статьи по пьесе «Пир», опубликованной в «Московском большевике», в газете «Правда», в номере от 16.12 39 года, было написано: «ГОСЕТу удалось создать страстный волнующий спектакль. В этом в первую очередь заслуга режиссера спектакля тов. Михоэлса».

Итак, Михоэлс поставил не один спектакль по пьесам Маркиша. Не будем вдаваться в анализ этих работ, заметим лишь, что ни «Семья Овадис», ни «Пир», впрочем, как и «Нит гедайгет» не стали этапными спектаклями в истории ГОСЕТа. Видимо, либо не та была драматургия, либо Маркиш «не давался» Михоэлсу. Забегая вперед, заметим, что на суде в 1951 году Маркиш даст негативную оценку режиссерской деятельности Михоэлса и будет утверждать, что последний «отказывался ставить пьесы Маркиша».

Так ли это? Нетрудно убедиться, что Маркиш был «чемпионом» среди драматургов, пьесы которых ставились в ГОСЕТе. Между тем в своих показаниях Маркиш утверждал:

«Михоэлс был большим актером, я его не противопоставляю большому мировому искусству, но в среде еврейской драматургии он был известен… Ему не было интереса показывать художественную пропаганду социалистического общества. К 1937 году театр в своем падении достиг такого положения (заметим, что уже были поставлены и «Король Лир» по В.Шекспиру, и «Разбойник Бойтре» по М.Кульбаку, и «Семья Овадис» по П.Маркишу – М.Г.), когда терпение переходит всякие границы… С Михоэлсом мы были идейно чуждые».

Все это Маркиш говорил о Михоэлсе в 1952 году после длительно пребывания в камерах Лубянки, после бесконечных унижений и страданий. Но и до того их отношения были непростыми. Из воспоминаний Эстер Маркиш:

«Маркиш и Михоэлс – тема бесконечная. О ней я много написала в своих воспоминаниях. Михоэлс и Маркиш были близкие друзья и, как я их обычно называла, и все со мной были согласны, «два отчаянных дуэлянта». Их беседы никогда не кончались благополучно. Начиналось все хорошо, а потом дело доходило до того, что они швыряли друг в друга подушками дивана. Продолжением было швыряние друг в друга стульями. Да, да, не улыбайтесь, именно так. Когда я приходила домой, то наша домработница встречала меня словами: «Где тебя носит?! Они тут друг друга чуть не поубивали!» в таких случаях я немедленно приглашала на переговоры Анастасию Павловну Потоцкую, и вдвоем мы устанавливали мир между этими «драчунами». После их дуэта текст пьесы, написанной Маркишем, становился несколько иным, но чаще всего к моменту постановки все возвращалось на круги своя, а уже на самом спектакле режиссер Михоэлс часто делал все по-своему.

В начале войны, когда Михоэлс был назначен председателем Еврейского Антифашистского Комитета, он слишком, мне кажется, увлекся своей общественной работой, а на театральную деятельность почти махнул рукой. Как председатель Комитета он ездил в Америку. С ним должен был поехать Маркиш, но его отстранили, а послали Фефера (подобное случилось и после войны – в Минск, в январе 1947 года с Михоэлсом тоже должен был ехать Маркиш, но оказался – тайно — Фефер – М.Г.). В годы войны, как вы знаете, театр был эвакуирован в Ташкент. Оказалась там с детьми и я, как и другие жены актеров и писателей. Время от времени я ходила на постановки, в особенности, если они были по пьесам Маркиша. Я, как верная подруга и жена, возмущалась тем, что на сцене актеры «несли отсебятину», говорила: «Этого нет у Маркиша в пьесе». Актеры же говорили, что им нет дела до пьесы – у них так получается. Каждый раз я «настукивала» об этом Маркишу.

И вот Маркиш, когда его отпустили с фронта повидать семью, приехал в Ташкент и пошел в театр. В то время там шла, на мой взгляд, очень декоративная неинтересная пьеса «Око за око» об участии евреев в борьбе с фашизмом. И Маркиш от увиденного и услышанного в театре пришел в ужас. Он позвал Михоэлса и устроил ему грандиозный скандал: они буквально дрались – кидали друг в друга, чем только возможно.

После этого скандала Маркиш очень долго не встречался с Михоэлсом и запретил постановку своих пьес. Их ставили все театры, кроме ГОСЕТа».

* * *

Не всегда взгляды Михоэлса и Маркиша были различными. Вот цитата из выступления Михоэлса на Втором митинге представителей еврейского народа, состоявшемся в мае 1942 года:

«Братья-евреи во всем мире! Могучая Красная Армия, как и весь советский народ, полны решимости выполнить первомайский приказ своего великого полководца Сталина…

В эти решающие дни я призываю вас, мои братья, к самому активному участию в этой небывалой в истории схватке человека со зверем…

Мы знаем, первый наш митинг нашел широчайший отклик в ваших рядах. Но сейчас недостаточно одних лишь слов сочувствия. Ваши танковые колонны, ваши эскадрильи самолетов – вот чем вы можете и должны помочь».

А вот отрывок из выступления Переца Маркиша на первом митинге представителей еврейского народа (24 августа 1941 года): «В стране Советов евреи после тысячелетних скитаний и преследований обрели дом и родину-мать, которая залечила бесчисленные раны, нанесенные им прошлым. Здесь, в Советском Союзе, еврейский народ, равный среди равных. Здесь сызнова зазвучал его родной язык, сызнова расцвела его культура…

Братья евреи! Вы знаете, что овеянная неувядаемой славой Красная Армия оказывает невиданное сопротивление буйствующим бандам фашистов, проявляя чудеса героизма.

Братья евреи! Во всех частях света – где с винтовкой, а где с разящим словом на устах – вы призваны быть солдатами в этой священной войне против фашизма! Делайте все, что в ваших силах, чтобы обескровить врага человечества и еврейского народа!»

* * *

7 января 1948 года Михоэлс поехал на заседание комитета по Сталинским премиям в Минск.

И снова из рассказа Эстер Маркиш:

«Вместе с Михоэлсом должен был ехать Маркиш. Однако в последний момент Маркиша отстранили от поездки, а в Минск поехали Фефер и Голубов…

Михоэлс поехал раньше и зашел в гости к генералу Трофименко, командующему Белорусским военным округом. Это был прекрасный, очень интересный человек, я подружилась с его женой, Ириной, во время эвакуации, в Ташкенте. Она-то и рассказала мне эти подробности.

Михоэлс был у них в гостях, как вдруг его пригласил к себе Цанава (в то время – министр госбезопасности Белоруссии – М.Г.). Михоэлс сказал, что приглашен на просмотр спектакля для отбора на Сталинскую премию. О том, что случилось дальше, никто тогда не знал. Говорили, якобы автомобильная катастрофа. Михоэлс погиб – его нашли мертвым на улице.

Я помню похороны Михоэлса: прибывает поезд, мы его встречаем на Белорусском вокзале, потом едем в театр. Я ждала в фойе, а Маркиш поднялся в зал, где открыли гроб. Через некоторое время он вернулся в фойе. «Не поднимайся туда! – Маркиш указал на закрытую дверь зала. – Ничего общего со Стариком…» — лицо Михоэлса было размозжено так, что понять, кто это, было очень трудно.

Доступ к телу был открыт в 12 часов, а люди ждали с шести. Михоэлса вернули от Збарского (академик Збарский бальзамировал Ленина – М.Г.), он его перекраивал, дабы сделать так, чтобы тело можно было показать людям.

И вот когда это все происходило, Маркиш все время искал меня глазами. Я стояла в стороне, помню, он спустился ко мне и сказал: «Я тебя очень прошу, найди мне какую-нибудь артистическую комнату, мне нужно удалиться туда на час, может быть, на полтора». Я его не стала спрашивать зачем – поняла, вероятно, ему надо что-то писать. Я нашла ему такую комнату. Он сказал: «Прошу тебя, постой тут и не давай никому сюда войти».

Маркиш пробыл в этой комнате около часа, вышел, показал мне листики и пошел наверх. Тогда там, в этой комнате он написал первые четыре четверостишья, которые потом прочитал у гроба.

Это стихотворение поэт Перец Маркиш назвал «Михоэлсу – неугасимый светильник».

…Разбитое лицо колючий снег занес,

От жадной тьмы укрыв бесчисленные шрамы,

Но вытекли глаза двумя ручьями слез,

В продавленной груди клокочет крик упрямый:

— О Вечность! Я на твой поруганный порог

Иду зарубленный, убитый, бездыханный.

Следы злодейства я, как мой народ, сберег,

Чтоб ты узнала нас, вглядевшись в эти раны.

Сочти их до одной. Я спас от палачей

Детей и матерей ценой моих увечий.

За тех, кто избежал и газа и печей,

Я жизнью заплатил и мукой человечьей!

Твою тропу вовек не скроют лед и снег,

Твой крик не заглушит заплечный кат наемный,

Боль размозженных глаз вскипает из-под век

И рвется к небесам, как скальный кряж

огромный…

Однако это было только начало. Позже Маркиш дописал еще три четверостишья. Этот реквием Маркиша Михоэлсу стал едва ли не главным обвинительным документом против Переца Маркиша".

* * *

И еще из воспоминаний Эстер Маркиш:

"За Маркишем пришли в ночь с 27 на 28 января. Его очень быстро увели, я едва успела попрощаться с ним. В машинке были стихи, которые Маркиш читал на похоронах Михоэлса.

И когда гэбисты были у нас в доме, то один из них подошел к машинке, бросил взгляд и говорит: «Так значит, Маркиш считает, что Михоэлса убили». Я сказала: «Я не сужу о стихах Маркиша без него. Это ваше дело, как их толковать». Тогда мне сказали: «Мы это забираем».

У меня не оставалось ни единой копии. Но Маркиш мне это читал на идише, и я несколько дней ни о чем, кроме стихов, не думала, не ела, не пила – я восстанавливала у себя в памяти еврейский текст. И мы с моей приятельницей, актрисой еврейского театра – женой еврейского писателя Мистера – восстанавливали по памяти это стихотворение.

Это стихотворение я напечатала, но хранила его не дома, потому что это было страшным преступлением. А когда спал этот кошмар, я дала перевести эти стихи Пастернаку. Однако Пастернак через несколько дней позвонил мне и сказал: «Знаете, Эстер, у меня не получается. Маркиш для меня слишком великий поэт». Я ему говорю: «Борис Леонидович, это Вы для меня – великий поэт!» «Нет, Эстер, не выходит!»

После этого я дала перевести это стихотворение Штейнбергу – вовсе не поэту, а простому переводчику. И он великолепно справился с переводом. Но бедный Маркиш этих стихов так и не увидел. При его жизни были напечатаны только первые четыре четверостишья на идише в газете «Дер Эмес».

* * *

Памятник Михоэлсу ни в Москве, ни в Двинске не установлен. А нужен ли Михоэлсу памятник из бронзы? Перец Маркиш, первым оповестивший мир о злодейском убийстве Михоэлса, создал ему памятник более долговечный, чем из металла.

Распадом тронуты уже твои черты.

Впитай же музыку в себя, ручьи мелодий

Из «Веньямина Третьего» — недаром ты

Любил истоки их, живущие в народе!

Сочащаяся кровь – вот самый верный грим.

Ты и по смерти жив, и звезды ярче блещут,

Гордясь последним выступлением твоим,

И в дымке заревой лучами рукоплещут.

Какой-нибудь из них, светящий сквозь туман,

Ты боль свою отдашь, и гнев, и человечность.

Пред ликом Вечности ни страшных этих ран,

Ни муки не стыдись. Пускай стыдится Вечность!

Распахнут занавес… Ты не для смертной тьмы

Сомкнул свои глаза. И дар твой благородный

С благоговением воспримем ныне мы,

Как принял ты и нес бесценный дар народный.

Тебе со сценою расстаться не дано.

Ты прорастешь в века, вспоен родимым лоном,

Исполнен зрелости, как спелое зерно

Под небом благостным, на поле пробужденным.

* * *

Каждый год 12 августа вспоминают невинно убиенных, выдающихся деятелей еврейского искусства и культуры: Л.Квитко, П.Маркиша, В.Зускина, И.Фефера, Д.Бергельсона и других. В списке расстрелянных значится всего 12 фамилий. В этом перечне нет имени Михоэлса, но он был убит по приказу того же и теми же, кто расправился с жертвами 12 августа 1952 года. Нет в списке фамилий тех, кто, не выдержав пыток, умер до объявления приговора: великий писатель Дер Нистер, выдающийся литературовед Нусинов, политический деятель Соломон Брегман. Хочется, чтобы эти поминальные дни не были превращены в шоу, в шумные митинги – иначе это глумлением над Памятью невинно убиенных.

В заключение этой статьи, посвященной трагедии «Михоэлс-Маркиш», приведу еще две цитаты. Одна – из последнего слова Маркиша на суде:

«За время нахождения в тюрьме я не чувствовал за собой никакого преступления, и мне было легко, не смотря на мои страдания за семью…

Граждане судьи! Я хочу сказать, что никакая клевета не сломила меня. Я считаю, что… если советский народ сам найдет, что мое слово полезное, то даст мне возможность и дальше служить нашей Советской Родине».

Михоэлсу, как известно, произнести последнее слово не дали – его зверски убили в ночь с 12 на 13 января 1948 года под Минском, во дворе дачи вождя Белорусского МГБ Цанавы.

А вот слова из последней прижизненной публикации Михоэлса в журнале «Огонек» (№44 за 1947):

«Актер… вместе со страной, с народом и армией борется за то, чтоб никогда не повторились ни Майданек, ни Треблинка»…

И последние слова, обращенные к покойному отцу:

«Слушай, отец, всей душой, всем сердцем, всей мыслью, всем, чем я владею, служу советскому народу!»

* * *

Закончить эту статью я хочу отрывком из записной книжки Михоэлса:

«Жизнь и смерть нельзя противопоставлять друг другу. Жизнь всегда старше смерти, хотя бы на одну жизнь. Ибо если бы не было жизни, нечему было бы умирать».

Жизнь всегда старше смерти…

Сказано в Талмуде: «Когда уходят праведники, заявляется зло…»

Выражаем благодарность дочери Матвея Гейзера Марине за предоставленные нашей редакции архивы известного писателя и журналиста, одного из ведущих специалистов по еврейской истории.

Ее красотой восторгался «вождь народов»