Корней Чуковский и его своеобразное еврейство
Юдифь РАТНЕР, Реховот
Из документальной повести "Моя незабвенная тетушка Рахель"
КОРОТКО ОБ АВТОРЕ
Ратнер, Юлия (Юдифь) Евсеевна, доктор химических наук, правозащитница и отказница со стажем в 13 лет; родилась в Москве. Окончила Горный институт. Активист Еврейского движения, движения за «Освобождение Натана Щаранского. Руководитель группы «Еврейские женщины за репатриацию и выживание в отказе». В Израиле с 1988 г. Работала научным сотрудником в институте им. Х.Вейцмана. Автор мемуарно-публицистической книги «От корней к листьям», Иерусалим, 2004 г.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Писать о людях малоизвестных, не публичных, труднее, чем о знаменитостях, которые сыграли важную роль в судьбах людей или даже народов, ибо они, эти знаменитости, пишут нередко и сами свои автобиографии, оставляют грядущим поколениям дневники, записки и произведения, из которых можно почерпнуть интересные сведения об их жизни, творчестве, окружающих их людях и веяниях времени. Такие повествования, конечно, привлекают читателей и порой даже становятся бестселлерами.
Я же хочу рассказать о человеке скромном, мало кому известном, но достойном того, чтобы войти в историю нашего народа, и конкретно в историю современного Израиля. Речь пойдет о моей любимой, очень дорогой мне, тётушке Рахели, сестре моей мамы, с которой я всегда сверяла свои мысли, действия, поступки. Она не оставила дневников и не писала воспоминаний. Её интересная, но трагическая жизнь была связана со многими талантливыми людьми, такими как Феликс Львович Шапиро — автором иврит-русского словаря, Лазарь Шолмонович Гордонов – российский географ и лингвист, Хава Михайловна Эйдельман — актриса театра Габима и другие, о ком я расскажу в своем дальнейшем повествовании.
Мой рассказ о ней основан только на том, что пока ещё хранит моя память, а также переписка с незаурядными, выдающимися людьми, такими как Яков Наумович Эдельман — историк и литератор и, конечно, известнейший Корней Иванович Чуковский. О нём написаны тома воспоминаний, исследований, монографий, поэтому в моём повествовании я собираюсь отразить только те вехи его жизни, которые так или иначе связаны с моей тётей Рахель Марголиной.
Сразу хочу заметить, что я не собираюсь анализировать литературное творчество К.И.Чуковского. Ни его сказки, на которых воспитывается уже пятое поколение детей, ни его литературоведческие труды о Некрасове, Чехове, Уитмене, Уальде и т.п., ни его работы о чистоте русского языка и искусстве художественного перевода. Я ничего этого не буду освещать, потому что об этом также написано огромное количество статей, научных работ, исследований. Моя задача осветить жизнь Рахели и ее эпистолярную дружбу с К.И.Чуковским.
МОЕ ЗНАКОМСТВО С КОРНЕЕМ ЧУКОВСКИМ
Когда я познакомилась с К.И. в середине шестидесятых годов прошлого века, за пять-шесть лет до его кончины, он уже был вполне благополучным писателем, патриархом русской литературы, лауреатом Ленинской премии, доктором филологических наук, почётным доктором Оксфордского университета. Далеко позади остались безденежье, опала, цензурные ограничения, страх остаться не у дел, гонения, покаянные письма, отречения от сказок, а также травля «чуковщины», организованная коммисаром просвещения в 20-е годы, Н.К.Крупской.
В эти, так называемые «оттепельные» годы, он мог, не боясь ничего, позволить себе свободно слушать иностранные радиостанции, даже находясь в больнице («Все сведения о событиях в мире я узнаю от комментатора ВВС Анатолия Максимовича Гольдберга», — говорил он мне, смеясь). А также переписываться и встречаться с иностранцами, в отличие, скажем, от 50-60 годов, когда он отправлял обратно иностранные корреспонденции, даже не распечатывая их. Одной из его зарубежных корреспонденток — была моя тётушка Рахель Марголина, историк и филолог, человек широкого кругозора и высочайшего интеллекта, жившая в то время (с 1964 года) уже не в Москве, а в Иерусалиме.
(Переписка Корнея Чуковского с моей тётей была опубликована в Израиле в 1978 году моей мамой Кцией Марголиной Ратнер и другой моей тётей Ципорой Марголиной-Шрагай). Частично опубликована и в моей книге «От корней к листьям» (Реховот, 2003 год), а также прозвучала в одной из передач на радио Рэка, организованной талантливой израильской журналисткой Шуламит Шалит, уже давно хорошо известной в Израиле.
Однако мало кто из них знал или пытался узнать что-либо о его корреспондентке. Как возникла эта переписка? Ведь в России они не были знакомы лично, почему Корней Иванович вдруг впервые со всем откровением и присущей ему страстностью, поделился с ней воспоминаниями о его первых литературных шагах в газете «Одесские новости» и его дружбе с Владимиром Жаботинским? Ведь эта тема (связь с сионизмом) в советское время была запретной.
Даже в дневниковых записях Чуковского, которые постоянно им же изменялись в соответствии с веяниями времени, относящихся к периоду его работы в «Одесских новостях» 1901-1905, имя сиониста Жаботинского не упоминается ни разу. Правда, в 1958 году Чуковский рассказал о роли Жаботинского в своей жизни, не называя его имени, увидев фотографию сотрудников газеты «Одесские Новости», на которой облик Жаботинского был изменён бородой так, чтобы власти не могли догадаться, кто там изображён. Так силён был страх советских людей получить карательные меры за ту или иную связь с сионистом, и это понятно: ведь в советские времена сионизм шельмовали как могли, что впрочем происходит и по сей день. Однако совсем утаить факт дружбы Чуковского с Жаботинским было чрезвычайно трудно, ибо вторая сторона факта этой дружбы скрывать не собиралась.
Вот, что пишет Вл. Жаботинский в автобиографической «Повести моих дней»:
«Редактор Хейфец умел подбирать способных молодых людей. Под его крылышком начали свою литературную деятельность Лазарь Кармен* (отец известного в советское время кинооператора документалиста Романа Кармена — Ю.Р.), автор рассказов из жизни босяков в одесском порту и голытьбы из наших предместий; и Корней Чуковский, который ныне считается крупнейшим писателем красной России: «Когда мы входили с ним в кафе, соседи перешептывались друг с другом: может было бы лучше, если бы мы не слышали, что они шептали, но поверьте мне, они пели нам дифирамбы, и Кармен подкручивал кончики своих жёлтых усов, Чуковский проливал свой стакан на землю, ибо его чрезмерная скромность не позволяла ему сохранить спокойствие духа, а я в знак равнодушия выпячивал свою нижнюю губу, хотя и знал, что в этом не было надобности она и без того была достаточно выпяченной от природы».
Я привела этот фрагмент для того, чтобы показать, насколько дружескими и теплыми были в то время отношения между Чуковским и Жаботинским. В письмах к моей тёте Рахели он не только с восторгом пишет о своём друге, но и решил отправить ей факсимиле писем Жаботинского к нему в Лондон, что вообще с точки зрения советских властей, было крамолой. Все письма Рахели Марголиной к Чуковскому и от него отправлялись по почте, а не с нарочным, как пишет об этом Евгения Иванова (конверты с печатью московского почтамта хранятся в моём архиве), и смею надеяться, все дошли до адресатов. Письма отправлялись на московский адрес Чуковского: ул. Горького, дом 6, и оттуда их доставляла в Переделкино секретарь Чуковского Клара Израилевна Лозовская (ныне живет в США).
Вот фотокопии четырёх писем Жаботинского Чуковскому в Лондон (два из них датированы 1903 г, а два других — 1916) я передала моей тёте в Иерусалим действительно с иностранным туристом. Письма удивительны и так много говорят о необыкновенном стиле отношений двух национальных классиков, еврейского и русского, что я не могу удержаться от соблазна и не процитировать несколько фрагментов. Надо сказать, что здесь Жаботинский — старший товарищ не столько по возрасту (он старше всего на два года), сколько по перу. И если журит или даже бранит юного Корнея, то по праву любви.
ПЕРВОЕ ПИСЬМО ЗЕЭВА ЖАБОТИНСКОГО
Одесса, 10 декабря /1903 / «Всё-таки dearest/
Поздравляю вас обоих (с женой Чуковского —Ю.Р) с Рождеством Господа нашего Иисуса Христа ( понятно, что это поздравление носит иронический характер, как весь стиль письма — Ю.Р). Не отвечал доныне по той же причине, по которой не собрался ещё к Вашей маме: страшно занят, а чем-не пойму, от этой мороки состояние духа ужасное. Затем цензор совсем помешался. Недавно написал: по мнению Од. Л. (возможно Одесского Листка? — Ю.Р) в ноябре между газетами начинается предподписочная резня… Цензор вычеркнул «резня» и написал «борьба»- по-видимому, чтобы не напоминать о Кишинёвском погроме. Скоро он уезжает, будет другая скотина. К делу. Вашими корреспонденциями я недоволен. Знаете, что я думаю? Вы
просто для них мало работаете, а больше для Чехова и самообразования. Вещи прекрасные, но всё-таки уменьшите рвение в эти стороны и приналягте на газетную часть Вашего существования. От Вас впечатление такое, точно Вы пишете, сидя в Одессе. Видно, что Вы прочли книгу и написали о ней, подсмотрели сценку и написали о ней. Надо подсмотреть 20 сценок и вывести о них какое-нибудь синтетическое (аф май ворт — идиш — Ю.Р.) заключение, обмозговать, а потом уже написать. Для этого, конечно, необходимо больше времени посвящать наблюдениям, а байбляйотеке (так — Ю.Р.)- или как её — меньше. Затем очень важно: в корреспонденциях никогда не надо ни острить, ни иронизировать, ни вообще пущать по части юмора; писать короткими строчками нельзя, и вообще, чем длиннее абзацы, тем лучше. В-третьих, не надо никогда писать ерунду. Я у Вас как-то прочёл, что Чемберлена свалил карикатурист «Понча». Что Вы мелете? Кроме того, советую Вам по разу в месяц посылать общую статейку, вроде Ваших прежних философских, только без глаголов на конце. Советую это сделать непременно, а то Эрманс, чего доброго, вздумает Вас критиковать. Конечно, если б он вздумал, мы с Сигом не допустили бы (мы уже тут сделали один такой удачный опыт по другому случаю), но всё-таки не стоит запускать, тем более что Вы действительно корреспондируете пока хотя и достаточно часто, но без рачения. Не сидите в библиотеке, тогда всё пойдёт хорошо. «Южные записки» возобновляются под редакцией Орженцкого… Вы необходимы. Пришлите непременно статьи. Переводы из Китса непременно пошлите мне, я убеждён, что они хороши. Рад, что Вам хорошо живётся. Я путешествовал скучно и глупо, а спустил 500 р. На конгрессе был освистан (шестой сионистский конгресс в Базеле — Ю.Р), одначе не унывал и на другой день, т.е. ночью был пойман полицейским под собором с сионисткою in flagrante delicto (с поличными — лат. Ю.Р)… Адье. Прижимаю Вас к этому сердцу. Бью челом сто раз Марье Борисовне: я её от всей души люблю. Внимайте советам, исправьтесь и пишите. Ваш ВЖ».
Переписка моей тёти с Чуковским была главной побудительной причиной моего знакомства с писателем. Мои встречи с ним хотя и были эпизодическими и не столь многочисленными (6-8 раз не более) в 1965-1969 гг., но оставили яркие впечатления о личности, образе мыслей и, я бы сказала, трагической судьбе писателя. Как правило, мне звонила Клара Израилевна — секретарь Корнея Ивановича, когда приходило письмо от Рахиль Павловны, и приглашала прийти.
Но сначала о Рахели Марголиной.
Рахель получила традиционное еврейское воспитание. Её отец и мой дед Файвл Марголин издавал в Вильно газету на иврите «А-зман». («Время»). Еврейские писатели и поэты (Шолом-Алейхем, Бялик, Бергельсон, Кульбак и др.) нередко бывали у них дома. После революции, вдохновлённая идеями коммунизма, Рахель оставляет Вильно и переезжает в Москву, где поступает на исторический и филологический факультеты МГУ. Многие годы она работает преподавательницей истории, логики и психологии в старших классах московской средней школы. Её дарование и эрудиция историка, широта взглядов, умение легко перейти от современности к прошлому, отбрасывая в сторону стандарты мышления, завоёвывали прочные симпатии учеников. Одновременно с этим она страстно любила и знала литературу. С легкостью и свободой она часто иллюстрировала свои очередные уроки выдержками из самых разнообразных произведений мировой литературы, цитируя их наизусть.
Этими своими качествами и умелым подходом она обрела большой авторитет среди педагогов, учеников и их родителей. Мою тётю обожали её ученики 110-й московской школы у Никитских ворот, где она преподавала новую историю. Одним из них был Натан Эйдельман, известный историк и литературовед.
Его отец Яков Наумович Эйдельман, впоследствии близкий друг Рахели, писал после её смерти в (1971 году): «Они (её бывшие ученики) и сейчас, уже будучи отцами семейств, вспоминают о своей любимой учительнице, посеявшей в их душах семена разумного, доброго, вечного. На встрече выпускников один из них со вздохом закончил своё краткое слово о ней: Незабываемая Рахель».
После отъезда Рахели в Израиль их связывала оживленная переписка, посвященная тем же вопросам, что и с Чуковским: израильская реальность, иудаизм, искусство переводов и др. Яков Наумович Эйдельман был историком, сионистом (за что получил срок), владел многими иностранными языками и, так же, как Рахель и Корней Чуковский, страстно любил литературу.
В одном из своих писем в октябре 1965 г. он пишет Рахели: «За Эдгара По не знаю, как благодарить Вас:
И сидит, сидит с тех пор он, Этот мрачный чёрный ворон. Перевод просто замечательный. Какой он талантливый многогранный человек, этот переводчик (имеется в виду тот же «запретный» Жаботинский) так воссоздал стиль, настроение, сложный стихотворный строй поэм По, что воспринимаешь их не как перевод, а оригинал. С какой легкостью переводил он с итальянского на русский. С иврита на русский (переводы из Бялика), с английского на иврит. Вот Талантище!»
ЖИЗНЬ В МОСКВЕ
Но вернёмся в советское прошлое Рахели. Она никогда не была замужем. Однако в 1925 году у неё родился сын Самуил, Муня, как мы его называли. Тайну его отцовства Рахель унесла с собой в могилу. Он носил фамилию матери и был очень к ней привязан. По мнению близких, сын был плодом её любви к университетскому профессору, женатому человеку. Не помню, чтобы когда-нибудь мы обсуждали тему его незаконного рождения, и этот факт никак не отразился на отношениях к самой Рахели и уж тем более к её сыну. Поэтому мне было не очень понятно столь болезненное отношение Чуковского к его, как он говорил «байстрючеству» («байструк»-bastard — позор для матери. — Ю.Р) не только в молодости, но и в уже преклонные годы, когда я с ним познакомилась. «Я как незаконнорожденный, не имеющий даже национальности (кто я? еврей, русский, украинец?) был самым нецельным, непростым человеком на земле», — писал он в своём дневнике и рассказывал мне во время одной из встреч, когда он меня просил рассказать о жизни Рахели в России.
Я часто гостила у тёти Рахели и гордилась, что у меня такой большой «взрослый» брат (он был на 10 лет старше меня) и защитник. Мне было пять лет, и тётя Рахель отправляла меня гулять во двор с Муней и его соседом и одноклассником Игорем Гусаровым и наказывала им не отводить от меня глаз. Мы спускались через чёрный ход и как только достигали двора, все наставления были забыты, и мальчики оставляли меня одну, убегая по своим мальчишечьим делам. Нередко Игорь, защищая нас от антисемитских выходок дворовых мальчишек, решался на пощёчины или потасовки с обидчиками. Сохранились в памяти совместные поездки на дачу под Москвой в посёлок Лианозово, где Муня был главный мой опекун, когда наши родители уезжали на работу.
Рахель занимала довольно большую комнату в коммунальной квартире в старинном с просторным лифтом и консьержкой доме на ул. Малая Бронная, рядом с еврейским театром, в котором она была завсегдатаем. Это была комната с высоким лепным потолком и двумя окнами, выходившими на улицу и школу, где до войны учился Муня. Обстановка в комнате всегда была скромной, но всегда очень чистой и аккуратной. Посреди комнаты стоял большой стол, служивший и письменным и обеденным одновременно. С потолка свисал светильник из стеклянных палочек, которые звенели как колокольчики при малейшем дуновении ветра. У самой кухни в тёмной каморке жила горбатенькая Маша — няня Муни, а после войны консьержка в подъезде. Во время войны моя мама (мы с сестрой эвакуировались с детским садом отдельно от родителей) и Рахель с сыном эвакуировались в башкирскую деревню Дюртюли Уфимской области.
Через год Муня был призван на фронт, а шестого марта 1944 года Рахель согнулась над скорбным листком, на котором против дорогого имени горело страшное слово «убит». Вот что там было написано: «Уважаемая тов. Марголина. Поскольку я принял часть всего месяц назад и Вашего сына Самуила Марголина не застал, то при выяснении установил, что Ваш сын, красноармеец Самуил Марголин, погиб смертью храбрых в деревне Козьяны Дубровского района Смоленской области. В списках убитых отмечено, что Ваш сын похоронен в братской могиле на северо-западной окраине дер. Козьяны. Об этом Вам послано извещение штабом части в начале декабря 1943 года. С приветом, капитан Марченко».
По удивительному совпадению, сын Корнея Чуковского, Борис, погиб в тех же местах и в то же время — кто знает, быть может они встречались на полях сражений.
О смерти Самуила сведений не больше, чем о рождении. Осталась в памяти родных его короткая жизнь, сохранилось несколько его фронтовых писем, которые свидетельствуют, что сын и мать были духовно близки и успели многое сказать друг другу, пока не наступила последняя разлука на станции в Уфе. «Здравствуй, дорогая мама, я хочу тебе написать про моё настоящее положение. Оно незавидное. К сожалению, твоё предположение относительно моих взаимоотношений с начальством оправдалось. Всё это очень трудно описать. Я нахожусь в линейной батарее, и меня должны выпустить рядовым радистом. (Муня учился в военной спецшколе и был призван на фронт в чине сержанта — Ю.Р.). Как всё это случилось? Ты вот спрашиваешь меня в письме, что я сейчас думаю о том воспитании, которое ты мне дала. Здесь в армии, и наверное, везде в жизни, успех имеют только «арапы». Везде блат, «арапы» торжествуют и потом «конституционный» (читай: национальный, — Ю.Р.) вопрос. Он особенно сказался в учебном дивизионе… Я тоже, как и ты, вспомнил наше прощание на уфимской дороге. Как я тогда смотрел на своё будущее… Смоленский фронт. Начато 12.9.43».
Многое не договаривается: военная цензура. Но Муне было, что сказать своей матери и она его понимала.
«Здравствуй, дорогая мама, мы стоим всё в той же деревушке, из которой я послал тебе предыдущее письмо. Я ещё не совсем представляю, что со мной происходит. «Стою, как путник, молнией застигнутый в пустыне. Где я? Что я?
Не знаю, как в Москве, а у нас по ночам заморозки. Если будет возможность, пришли мне тёплое бельё, носки, варежки, кашне. «Арапизм» продолжает торжествовать, и я теперь вижу, что «арапизм» здесь и «арапизм» там — это явления одного порядка. Но я теперь утешаюсь тем, что ты более или менее защищена от «арапов» и находишься в родной среде, среди наших знакомых людей, педагогов, можешь читать наши книги. А я уже так давно не вижу их, мы теперь каждый день слушаем последние известия. Великие победы, и они поднимают настроение. Кто знает, может, конец Гитлера не так далёк, как мы думаем, и я тоже вернусь. И все мы соберёмся и примемся за свои дела. Я надеюсь только на себя, на тебя и на армию. Сейчас я сижу у рации. Где-то далеко рвутся снаряды, над головой «мессершмидт». Но я привык уже обращать на это мало внимания. Не хвастаясь, напишу тебе, что хладнокровия в этих случаях у меня хватает. Наш командир взвода, старшина и некоторые бойцы тоже не уступят в храбрости нашему Гусарову. Будь здорова. До свидания.
Твой Муня. 26. 6. 41. П.С.
Узнай что-нибудь о спецшколе Левита. Вышли мне еврейский алфавит».
Последняя просьба говорит о том, что еврейского образования он не получил. Однако, находясь на фронте, думает о своем народе и его языке. Можно только гадать, какая будущность ждала его впереди.
Очень скоро после призыва Муни на фронт Рахель возвратилась в Москву.
Она подспудно обвиняла моего папу, который в начале 1942 года смог вызвать из Башкирии в Киргизию, куда эвакуировался его институт, только маму с ребёнком (7-ми месячная девочка умерла по дороге, так и не доехав до своего отца) и семью маминого брата Аминодава. Вызова для Рахели с сыном он организовать не смог. Рахель ещё долго считала, что если бы и она с Муней поехали бы в Киргизию, его оттуда было труднее призвать на фронт. Лишь спустя годы она смогла простить папе несуществующую вину.
* Лазарь Осипович Кармен (1876 – 1920) был талантливым рассказчиком. Его книга «Рассказы» издана в 1977 г. изд-вом «Художественная литература».
Литературная редакция и примечания члена Союза писателей Израиля Льва ФРУХТМАНА
Впервые опубликовано в журнале "Лебанаж"
