История на исходе субботы
Настроение в тот Йом-Кипур у Копла было просто отвратительным. И дело не в посте – пост Копл переносил легко, а в том, что ему предшествовало.
Со стороны могло показаться, будто везунчику Коплу не о чем беспокоиться. Все в его жизни сложилось удачно. И хоть начинал он подмастерьем у сапожника, достиг в своей профессии небывалого процветания.
В мастерской Копла чудо воскрешения из мертвых происходило каждый день. Разбитые, стертые до дыр ботинки превращались в новенькую, сверкающую глянцевой кожей обувь, а сломанные каблучки тонких женских туфелек вновь обретали первозданные стройность и высоту. Секреты мастерства Копл ревниво охранял, посвящая в них только избранных, которых долго выбирал и испытывал, прежде чем отставить у себя в мастерской.
Работали на него уже пятеро сапожников, но хозяин и сам не чурался брать в руки дратву или заколачивать гвоздики в подметки. Последние годы, разбогатев и погрузнев, он занимался в основном приемом заказов.
– Реб Копл, – просит клиент, – постройте сапоги. Дочку скоро женю, надо чтобы фасон имели.
Копл снимает мерку, аккуратно записывает размеры на узенькой полоске бумаги, уточняет:
– Со скрипом или как?
– Со скрипом, конечно, со скрипом! – восклицает клиент. – И подковки не забудьте. Медные, чтоб золотом играли.
– Будут и подковки, – соглашается Копл. – Приходи через неделю.
Цену он брал высокую, но сапоги словно прилипали к ногам, а женские туфельки по удобству напоминали мягкие домашние тапочки. Дела у Копла шли все лучше и лучше, он купил большой каменный дом и поселился в нем вместе с красавицей женой Ханой-Алтой и тремя дочерьми.
В семейной жизни Копл также был удачлив. Хана-Алта ни в чем ему не перечила, домашнее хозяйство вела рачительно и экономно. Всегда все у нее было готово заранее, субботний стол накрывали еще в пятницу вечером, расставляя по туго накрахмаленной скатерти изящные фарфоровые тарелки, стеклянные бокалы на тоненьких ножках и осторожно укладывая блестящие ножи и вилки с тяжелыми серебряными рукоятками. Копл не мог нарадоваться на жену, пока дочери не подросли, и не настала пора учебы. И тут Хана-Алта словно с ума сошла. Какой, спрашивается, ветер надул в ее тихую провинциальную головку новомодные идеи?! Вот захотелось ей, вынь да положь, обучить девочек игре на пианино, и покупай Копл пианино, хоть ни в одной порядочной еврейской семье Черткова о таком отродясь не слыхивали.
– Ну зачем, зачем нашим девочкам пианино? – пытался урезонить жену Копл. – Что они с ним в микву ходить будут?
Это он так шутил, но Хана-Алта, обычно моментально отзывавшаяся улыбкой на шутки мужа, перестала их понимать.
– Если Мойше, учитель наш, – отвечала она наисерьезнейшим тоном, – получил от самого Всевышнего ноты на горе Синай, то почему мы не можем воспользоваться этим знанием?
– Но какой прок будет девочкам от такого умения, – пытался понять Копл. – Обучи их шитью, вязанию, покажи, как гладить, стирать, объясни секреты вкусной готовки. А пианино…. Баловство, да и только.
– Музыка развивает, – возражала Хана-Алта, – прививает любовь к прекрасному. А человек, любящий прекрасное, не станет совершать дурные поступки. Если в душе царит гармония, тело не может грешить.
– Не может, как же, – усмехался Копл. – Ты вспомни музыкантов, что играют на свадьбах. Пьяницы, обжоры и развратники. Вот что с ними сделала твоя музыка.
– Это опустившиеся, низкие люди – возражала Хана-Алта. – Их такими сделала не музыка, а тяжелая жизнь. У наших девочек все будет по-другому.
Человек предполагает, а женщина решает. Так в каменном доме Копла появилась учительница музыки, разбитная девица, недавно вернувшаяся из самого Гомеля. По сравнению с огромным Гомелем Чертков был ничтожной пылинкой, практически незаметной на карте мироздания, и девица всем своим жеманным видом ежедневно показывала, насколько ей тяжело примириться с прозябанием в захолустье.
Прошел год. Девочки уже довольно бойко наигрывали разные мелодии, а девица-преподавательница совсем освоилась в семье Копла и даже позволяла своему ухажеру встречать ее после уроков перед воротами. Коплу не нравился такой тип отношений, он не хотел, чтобы его дети видели перед собой столь неподобающий пример.
Сначала он попросил Хану-Алту, а спустя две недели, увидев, что просьба жены не возымела действия, сам обратился к учительнице.
– Я встречаюсь со своим джентльменом за пределами вашего дома, – ответила она, задрав розовую кнопку носика, – на общественной территории.
– С каких это пор Гицель-портняжка стал именоваться джентльменом? – усмехнулся Копл.
– Джентльмен – это свойство души, – наставительно произнесла учительница музыки. Наверное, ей казалось, что знание нот дает ей право поучать весь свет. – И вашим религиозным евреям давно пора уразуметь, – продолжила она, – что в большом мире существует еще кое-что, кроме Талмуда и святых книг, и что мир не стоит на месте, и что… – она собиралась говорить еще долго, но Копл повернулся и ушел восвояси.
Возможно, это был не самый учтивый поступок, однако впредь джентльмен Гицель стал поджидать свою леди на сто метров дальше, за углом улицы, и Копл успокоился. Но спустя три месяца начались те самые неприятности, из-за которых он утратил покой.
Джентльмен Гицель обрюхатил учительницу, а жениться не собирался. Вернее, он-то, возможно, был бы и не прочь, но его родители наотрез отказались вводить в свой дом полоумную вольнодумку. И тут она выкинула такой фортель, от которого
Копла чуть не хватил удар.
– Послушайте, Копл, – сказала она ему после урока. – Нам нужно поговорить.
Тогда он и понятия не имел о ее истории и поэтому спокойно прошел в гостиную и уселся в одно из кресел. Учительница села рядом на диване.
Смотря Коплу прямо в глаза и ни капельки не стесняясь, она объявила ему о своей беременности.
– Я хочу вернуться в Гомель, – сказал учительница. – Мне надоели грубые нравы этого местечка. Я хочу жить в большом, культурном городе. Но для переезда и устройства мне нужны деньги. Дайте мне пятьсот рублей, Копл, ведь я хорошо обучила ваших девочек.
– Пятьсот рублей? – обомлел Копл. – Ты что, милочка, откуда у меня такие деньги?
– Займите. Или продайте что-нибудь, – жестко посоветовала учительница.
– Но с какой стати?!
– Если я не получу денег, то объявлю, что вы – отец ребенка.
– Я?! – у Копла перехватило горло. – Я …. чтобы я прикоснулся.… Вон, – он проглотил внезапно заполнившую рот слюну и вскочил на ноги. – Убирайся из моего дома, грязная шантажистка.
– Я только вчера принимала ванну, – усмехнувшись, произнесла учительница и поднялась на ноги. – А ваша грубость, дорогой Копл, будет вам стоить лишних ста рублей. Если до завтра я не получу денег, шестьсот рублей, то подам на вас в суд. И не в еврейский, – она презрительно выпятила нижнюю губку, – а в обыкновенный русский суд.
Хана-Алта была поражена и разгневана. Девочкам решили ничего не говорить. Разумеется, давать шантажистке денег никто не собирался. Память о ней вымели из дома, словно мусор, и сделали вид, будто никакой учительницы музыки в природе не существует.
Спустя три недели Копл получил письмо от адвоката потерпевшей. К официальному бланку, исписанному плохо понимаемыми юридическими выражениями, было приложено письмо на идиш. Адвокат шантажистки, давно крестившийся еврей, в простых выражениях объяснял Коплу, через какие муки судебных процедур ему предстоит пройти, и предлагал кончить дело пятьюстами рублями. Письмо пришло за день до Йом-Кипура, и причина дурного настроения Копла теперь понятна даже самому непроницательному читателю.
Как всегда, он молился в синагоге ребе Довида-Мойше, Ребе из Черткова. После окончания Йом-Кипура хасидами овладевало безудержное веселье. Целый год, наполненный радостью служения Всевышнему, распахивался перед ними. Очищенными от прошлых грехов, с обновленными душами вступали они в него, надеясь только на лучшее. Веселье согревало сердца, кружило головы, толкало в безудержный танец. Сколько заповедей ожидало их в наступающем году, сколько сладчайших, удивительных возможностей исполнить Его волю! Выйдя во двор синагоги, хасиды пустились в пляс.
Копл подошел к Ребе и хотел попросить его благословения. Они были знакомы много лет, с тех пор, как ребе Довид-Мойше, тогда еще только назначенный раввин, заказал у Копла новые туфли.
– Почему ты не пляшешь? – спросил Ребе, не дав Коплу вымолвить слово.
– Вы же знаете, Ребе, – ответил Копл, успевший накануне Йом-Кипура поделиться с Ребе своей бедой. – Разве мне до танцев?
–Тогда послушай, – сказал ребе Довид-Мойше. – Я сегодня много думал о тебе и припомнил историю, случившуюся с Бааль-Шем-Товом. Она произошла тоже на исходе Йом-Кипура. В тот вечер небо обложили низкие облака, полностью закрывшие Луну. Ты ведь знаешь, после окончания праздника мы всегда благословляем новый месяц.
Копл кивнул.
– Пророческому взору Бешта открылось: если не произнести в этот вечер благословение, евреев ожидают большие неприятности. Он накрыл голову талесом и изо всех своих сил окунулся в молитву. Прошло десять минут, двадцать, полчаса.
– Появилась Луна? – спросил Бешт.
– Нет, и вряд ли появится, – ответил ничего не подозревающий секретарь. – Собирается обложной дождь.
Бешт снова погрузился в молитву, а в это время хасиды пустились в танец, вот так же, как и сегодня. Начав во дворе синагоги, они, разгорячившись, ворвались внутрь, окружили Учителя, вытащили его в круг и плясали с таким весельем и радостью, что Бешт не удержался и пошел вместе с ними. Не успел он сделать два круга, как в синагогу вбежал секретарь.
– Луна! – прокричал он, с трудом перекрывая возгласы танцующих. – Появилась луна!
– То, чего я не смог добиться молитвой, – воскликнул Бешт, – добились хасиды своим весельем.
– Иди в круг, – приказал Коплу ребе Довид-Мойше. – Танцуй, веселись, радуйся заповедям. Б-г не без милости, еврей не без доли!
Ребе велит, хасид выполняет. Копл присоединился к танцующим и оставался с ними, покуда не выбился из сил.
А дальше.…… А дальше произошло непонятное. На следующий день после Йом-Кипура учительница музыки собрала вещи и покинула Чертков. Вместе с ней исчез и Гицель-портняжка. Сбежали они вместе, или это совпадение было случайным, так и осталось неизвестным.
А дочки Копла выросли и вышли замуж за хасидов чертковского Ребе. Сын старшей, очень одаренный мальчик, стал кантором и сочинил песни, которые до наших дней напевают на хасидских фарбренгенах.
(Тут необходимо небольшое послесловие. Литературное произведение отличается от реальных событий тем, что автор, как демиург, доводит до логического завершения все перипетии фабулы и развязывает на глазах у читателя все узелочки сюжета. В жизни часто истинная причина происшествия и его последствия скрыты от глаз свидетелей. Нам бы очень хотелось знать, куда подевалась нахалка учительница и что заставило ее бросить на полпути судебное разбирательство. Честно признаюсь, руки у меня зудели придумать триста двадцать одно объяснение . Но ведь история подлинная, а интересующие нас детали никто не удосужился ни записать, ни передать устно. Поэтому оставил ее как есть.)
