Из книги "Вспоминаю город мой!"
Давид ХАХАМ, Кирьят-Ата
Всё чаще и чаще вспоминаю своё детство и юность. Пытаюсь осмыслить, кто воспитал меня таким, каким я стал, кто напичкал идеями, которые я пронёс через всю жизнь, кто привил любовь к книгам, языкам, литературе, внимание к людям, отдельной человеческой личности и судьбе. Вспоминаю родителей: отца, почти всегда читавшего газету, мать с книгой в руках, особенно — с какой-то совсем старой затрёпанной книгой, которую она у кого-то брала на день-два в осенние ненастные дни, накидывала платок на голову, садилась где-то в уголке и, читая полушёпотом на незнакомом языке непонятные тексты, плакала. Только через много лет я узнал, что она читала поминальную молитву "Кадиш" по своим родителям, брату, сёстрам, погибшим и пропавшим без вести в годы войны. Такую ежегодную церемонию она устраивала для себя самой перед праздником Рош а-Шана (Еврейским новым годом), и называлась эта церемония "Йорцайт" (Время года).
Вспоминаю первую учительницу Валентину Семёновну Кшак, научившую меня, как и остальных моих одноклассников, читать, писать и правильно говорить по-русски. Вспоминаю работников детской библиотеки — Еву Владимировну Ландэс и Бэтю Семёновну Бельфер. Обе ныне проживают в Израиле — желаю им здоровья, благополучия, долгих лет жизни!
Но особенно часто вспоминаю "трёх мушкетёров" — нет, не героев бессмертного романа Александра Дюма-отца, а трёх мужчин богатырского телосложения: Вотенберга, Кона и Шульмана, работавших в тесном и узком помещении старого книжного магазина, находившегося на месте современного универмага "Мугурел". Его называли тогда "КОГИз". Эта аббревиатура канцелярского словосочетания, как я узнал много лет спустя, обозначала организацию с длинным названием — "Книготорговое Объединение Государственных Изданий". Она была создана в начале 1930-х годов, ей до войны и два с лишним послевоенных десятилетия принадлежала монополия на реализацию всей книжной продукции по всей территории бывшего СССР, так сказать, — "от Москвы до самых до окраин".
"КОГИЗом" назывался любой книжный магазин независимо от его размера и места расположения. Кажется, не только у нас в Сороках, но и в других городах Молдавии этот магазин размещался в помещении довоенного книжного магазина — во всяком случае, на торговой (Базарной) улице довоенных Сорок (в послевоенные годы — на улице Калинина). Я много лет проживал рядом с этим магазином (сначала — на улице Котовского, потом — на улице Воровского, за парком Победы) и почти каждый день бывал в нём. Мне нравился запах магазина, его тесные стеллажи, забитые книгами, тетрадями, бумагами, канцтоварами (тогда ещё канцтовары не продавались отдельно). Всё, что мне было необходимо для школы (кроме одежды и обуви), приобреталось в этом магазине. Чернильницы-непроливайки, чернила, ручки-палочки и стальные перья (авторучки тогда считались ещё большим дефицитом!), цветные и простые карандаши, резинки ("тёрки", "стёрки") и "ватманы", тетради в клетку и линейку, альбомы для рисования и черчения — всё я покупал там. И, разумеется, книги — для детей и для взрослых, для учёбы и просто для чтения и удовольствия — приобретались у них, у "трёх богатырей" и "трёх мушкетёров". Книги сохраняли запах магазина (типографской краски, грубой бумаги, складского помещения) — и я как бы уносил с собой часть этого запаха. Не помню ни в чём отказа — видимо, потребности мои были невелики.
Всегда эти три больших человека для меня, подростка, являлись великанами и волшебниками из сказки: по первому же требованию они поворачивались лицами к стеллажам либо удалялись в другое помещение — и через минуту-другую я получал требуемое. В то время для меня, во всяком случае, там продавались детское счастье, детская радость и детская мечта: всё в нашем книжном магазине казалось мне в те годы недосягаемым богатством.
Позже я узнал, что у трёх "братьев-богатырей" (многие и вправду считали их братьями!) есть дети примерно одного со мной возраста: у Вотенберга — дочь Полина, у Кона — Илюша и Яша, у Шульмана — Моня и Додик. У каждого из "трёх мушкетёров" была своя жизненная судьба, "свои крыши и свои мыши" (перефразируя поэта Иосифа Уткина), но все они были, прежде всего, торговыми работниками "старой закалки", еврейскими интеллигентами, знавшими толк в том, чем занимались…
* * *
Израиль (Сруль) Вотенберг был ровесником и земляком моей покойной матери, Поли Хахам-Бортман. Он родился в 1910 году в местечке Згурица тогдашнего Сорокского уезда Бессарабской области (губернии, ныне — село Згурица Дрокиевского района республики Молдова).
В семье было трое сыновей, которых судьба разбросала по свету: один оказался в Аргентине, другой (Ханаан) ещё в молодости — в Еврейской стране, третий (Израиль) — сначала в Румынии, потом — СССР, а через 38 лет — в Израиле. Семья была зажиточной, держала слуг, имела собственный ресторан, которым руководил глава семейства Элик (Илья). Единственная дочь Израиля Эликовича, Полина Вотенберг (1947 года рождения), проживающая вот уже 35 лет в Петах-Тикве, написала мне об отце и о матери: "Семья моей мамы, Евы (Ховы, Хаввы) Вайсман, тоже уроженки Згуриц, была очень бедной. В семье мамы, кроме дедушки Шлоймэ и бабушки Инды, росли четыре дочери: Рухл, Эстэр, Хава и Мотл. Дедушка Шлоймэ был водовозом, а также рэбэ (раввином) в синагоге, меламедом (учителем) в "хедере" (еврейской начальной школе). Когда садились обедать, он приглашал за стол и учеников, и членов семьи. Дедушка делил хлеб поровну между всеми учениками и дочерями, а себе оставлял только хлебные крошки…".
Израиль Эликович Вотенберг был образованным человеком. В 1930-х годах окончил гуманитарный факультет Ясского университета. Свободно владел русским, румынским, французским языками, идишем, читал, говорил и писал на этих языках. По своим взглядам он был коммунистом, сидел в румынской тюрьме за коммунистические идеи.
"Папа женился на маме по большой любви в 1935 или 1936 году, — продолжает свой рассказ об отце Полина Вотенберг. — В 1937 году у них родился мальчик, которого назвали Сёма. Когда началась война, отца призвали в ряды Красной армии, с которой он прошёл до Праги и Варшавы. Медали за освобождение этих городов долгие годы хранились у нас в шкафу. Когда я была маленькой, то часто играла с ними, так как игрушек после войны не было.
Мама во время войны была на оккупированной территории, в гетто городка Чечельник Винницкой области. Там она потеряла своего 4-летнего мальчика Сёму и всю свою семью.
После войны родители встретились в 1946 году, когда отец окончательно возвратился с войны. Он поступил на работу в книжный магазин. Вместе с ним работали Кон и Шульман…".
Все они были чем-то похожи друг на друга: крупные мужчины, толстоватые, примерно одного роста — выше среднего. Хотя они и походили на братьев, но таковыми не были, относились друг к другу весьма дружелюбно; по крайней мере, никто никогда не видел, чтобы они ссорились или кричали друг на друга. Если и возникали между ними какие-то разногласия и конфликты, то "на люди" это никогда не выносилось…
"Учебников и тетрадей тогда почти не было, — рассказывает Полина Вотенберг, — они в то время считались большим дефицитом. Папа был очень честный, неподкупный человек. Он заведовал огромным книжным складом, откуда распределяли учебники для школ всего района, и всегда старался это делать справедливо. Дома у нас царил культ книги. В три года я уже читала, в пять лет записалась в библиотеку. Меня воспитывали на произведениях классиков русской и зарубежной литературы. За подписными изданиями я стояла зимними ночами в очереди на перекличку со всеми вместе. Мой отец говорил, что, если я — его дочь, это ещё не значит, что могу купить эти книги особым способом, вне очереди. Мы запоем читали хорошую литературу, обменивались книгами, обсуждали новинки — современных советских и зарубежных авторов…".
В 1978 году семья Вотенберг переехала в Израиль. "Мы никогда не думали о переезде в другую страну, — рассказывает Полина, — но неожиданно папа обнаружил, что его младший брат Ханан, которого он не видел более сорока лет, проживает в Израиле. Они начали переписываться, и отец решил воссоединиться со своим братом. В Израиле папа работал рабочим на маслодельном заводе "Эц а-зэйтим" (Масличное дерево) в Петах-Тикве почти десять лет. Он умер в возрасте 86 лет в 1996 году. Последние годы, после смерти мамы (она умерла в далёком уже 1981-м году), он провёл в "хостеле". Мне его и сегодня, спустя 17 лет, очень не хватает…".
* * *
Илюша Кон, с которым мы тоже знакомы много-много лет (по крайней мере, я хорошо его помню с детства!), прислал мне сейчас впервые более-менее подробные записки об отце и о матери. Об этом, кстати, уже несколько лет подряд (особенно — при встречах) я просил Илью и его покойного младшего брата Яшу (1951-2012). Наконец-то я получил то, что просил. Но материал в таком объёме заслуживает отдельной статьи (см. статью Ильи Кона "Родителей святые имена"). А сейчас я остановлюсь только на основных моментах биографии сорокского "мушкетёра" и "богатыря" Ионаса Кона.
Итак, Ионас (Иона, Иони) Яковлевич Кон (19.09.1913 — 28.02.72) родился в Бухаресте, столице Румынского королевства, в семье портного Янкеля (Якова) Кона. Он был старшим сыном. Кроме него, в семье росли ещё два его брата, Изу (Израиль) и Лупу, которые родились позже. В 13-летнем возрасте Иони начал помогать отцу Якову в портняжном деле, продолжая одновременно обучаться в школе, которую окончил в 1930 году. Получив среднее образование, он поступил работать на фабрику по изготовлению фурнитуры. В молодости он был высоким, красивым, представительным парнем, на которого засматривались девушки. Бухарест того времени тоже был городом, полным соблазнов. Но Ионас увлекался классической и оперной музыкой, часто посещал оперный театр, кинотеатры, бывал на концертах и цирковых представлениях, много читал книг, был очень коммуникабельным человеком, умел слушать других, давал много раз хорошие советы родным, друзьям и знакомым.
В 1934 году он познакомился с Розой Швейд, уроженкой Сорок, тоже родившейся в семье портного и тоже Якова, но Швейда, которая после окончания медицинского колледжа в городе Яссы была направлена на работу акушеркой в бухарестскую клинику "VIP-Sharet". В том же году они сочетались браком в Хоральной синагоге Бухареста.
Молодая семья прожила в столице Румынии до июля 1940 года, а затем переехала в Сороки к родителям Розы, так как после присоединения Бессарабии к СССР возникло опасение, что прервётся её связь с родителями, братом и сестрой.
Молодые люди трудоустроились быстро: Розу взяли сестрой-акушеркой в райгорбольницу, так как она знала немного русский язык, помимо того, что отлично владела румынским и французским языками, Ионас Кон устроился на работу в книжный магазин (до войны такие магазины назывались в Молдавии по имени управления торговли — "Молдкнигокультторг"), где он проработал год…
Мирная жизнь окончилась 22 июня 1941 года. Сначала Ионаса мобилизовали в действующую армию, а когда узнали, что он — уроженец Бухареста, то перевели на "трудовой фронт" в город Молотов (ныне — Пермь), где он трудился на оружейном заводе до 1948 года. Возвратился в Сороки летом 1948-го и опять начал работать в книжном магазине ("КОГИЗе"), в отделе реализации книг, учебников и учебных пособий, альбомов, карт…
В городе было шесть школ, семь средних специальных учебных заведения, две городские библиотеки (для взрослых и для детей). Кроме того, каждое учебное заведение и каждое предприятие (заводы, фабрики, артели, кооперативы) имели свои библиотеки. Библиотеки открывались в каждом селе Сорокского района. Очень много книг заказывало и покупало население города, района. И всем этим сложным обеспечением книжной продукцией населения, школ, библиотек занимался Ионас Кон, который, вместе с тем, информировал всех о поступлении книжных новинок.
Так сложилось в нашем городе, что "КОГИЗ" в 1950-1970-х годах был главным источником всех книжных новинок в городе и районе. И руководили этим "источником" "три богатыря", а когда массовым тиражом стали выходить романы Александра Дюма и первые экранизации его произведений (прежде всего, — "Три мушкетёра"), то это добродушное прозвище прилепилось и к бывшим "трём богатырям", теперь уже — "трём мушкетёрам" нашего местного (сорокского) уровня.
Илья Кон, старший сын Ионаса, родившийся в 1942 году в узбекском городе Фергане и проживавший с 1946 года до репатриации в 1995 году в Сороках, пишет: "Благодаря отцу, я в детстве и юности читал очень много книг на разные темы, а также художественную литературу. Это повышало мой кругозор, давало обширные знания, которые в дальнейшей жизни мне очень пригодились… Отец неоднократно награждался почётными грамотами и премиями за активную, хорошо налаженную торговлю, распространение книжных новинок…
Он умер внезапно от инсульта на 59-м году жизни 28 февраля 1972 года. Провожало его в последний путь очень много людей, которые его знали и помнили как порядочного, честного и обаятельного человека…".
* * *
Моня (Соломон) Шульман, с которым одно время перед его репатриацией я общался довольно тесно, бывая у них с Ларисой дома, прислал мне очень подробное письмо не только о своём отце — "богатыре" и "мушкетёре", но и обо всех своих предках. Планирую подготовить о семье Шульман отдельную большую статью за подписью, разумеется, Мони Шульмана. А в данном очерке я вынужден только фрагментарно рассказать об одном из трёх "богатырей" — кстати, многолетнем заведующем книжным магазином и руководителе всего районного отделения "Молдкниготорга".
Михаил Давидович Шульман родился 18 февраля 1920 года в семье шорника в уездном городе Сороки тогдашней Бессарабии. Его корни, пишет Моня, тянулись от "литваков": дедушка Дувэд и бабушка Хавва происходили из больших семейств литовских евреев, были родом из Паневежиса, причудами судьбы их занесло в еврейское местечко на Днестре. Миша был вторым ребёнком в семье, первой в 1919 году появилась его старшая сестра — Густа, а уже вслед за ним, в 1925-м, — вторая сестра Рива (Ривка, Ревекка).
В доме разговаривали на литовском идише, в ближайшем окружении — на бессарабском идише, а государственным языком, языком власти и языком школы был румынский язык. Русский язык после 1918 года оказался в Бессарабии иностранным и был таковым до 1940-го, хотя большинство взрослого населения города свободно говорило, писало и читало на нём.
Своё образование Михаил Шульман начинал с идиша — нескольких классов еврейской школы ("хедера"), в которой проводились также и уроки иврита. Затем он обучался в румынской школе-восьмилетке — и на этом его систематическое образование было окончено. Но его знания идиша и румынского языка были достаточно глубоки, в том числе — для чтения художественной литературы на этих языках. В возрасте примерно шестнадцати лет он пошёл работать приказчиком в магазин, где продавались книги, канцелярские, музыкальные и прочие подобные товары. По его рассказам, освоился он быстро, и хозяин — румынский еврей — доверял Мише всё больше и больше, тем более что он (хозяин) по семейным обстоятельствам часто сам отсутствовал в магазине, и приказчик Шульман практически вёл всё этот "бизнес".
Получив финансовую самостоятельность, Миша смог осуществить свою любовь к музыке и пению: он купил себе гитару, начал брать уроки игры на ней. Любовь к пению и музыке он сохранил на всю жизнь: еврейские песни (на идише), фронтовые песни на русском языке и многие другие песни дети (двое его сыновей) слышали и знали едва ли не с рождения. К сожалению, играть на гитаре из-за частичного паралича левой руки как следствия ранения в голову он не мог, хотя гитара в доме всегда была.
В Сороках в 1930-х годах действовало несколько молодёжных организаций: прокоммунистических и сионистских. Михаил Шульман не примыкал ни к одной из этих групп молодёжи — возможно, из-за возраста (большинство членов этих организаций были старше его), возможно, — из-за ответственности перед семьёй — и продолжал работать в магазине вплоть до прихода "Советов" в Сороки. "Советы" национализировали магазин, его хозяин бежал в Румынию, Михаила назначили заведующим, а магазин начал называться в последнем предвоенном году "Молдкнигокультторгом"…
* * *
Осенью 1941 года Мишу Шульмана должны были призвать в Красную армию. Но 22 июня того же года началась война с нацистской Германией, и ему предписали немедленно явиться на сборный пункт в город Тирасполь. По указанию местных властей он организовал погрузку дорогостоящих товаров из магазина на телеги и как честный человек отправился к месту призыва. Преклонный возраст, состояние здоровья, наивность его родителей (мол, мы люди простые, никому никогда не причиняли зла, жили мирно со всеми, неужели нам нужно кого-то опасаться) привели к тому, что они остались в городе вместе с 15-летней младшей дочерью Ривой, а затем оказались в гетто…
К мобилизованным "бессарабцам" доверия у сталинистов не было, поэтому их направили в "трудармию". Видя, что происходит в "трудармии" (тяжелейший ручной труд, сравнимый лишь с каторжным трудом "штрафников" и заключённых, голод и болезни), Михаил решил во что бы то ни стало уйти на фронт. Это желание определялось не только тем, что в нём росло, ширилось внутреннее требование лично участвовать в борьбе с ненавистным врагом, поставившем перед собой цель истребить всех евреев, но и осознание того, что очень скоро и в "трудармии" его ожидает неизбежная гибель от невыносимых условий существования.
В конце 1943 года он прошёл сначала "курс молодого бойца", а потом был направлен на 3-й Украинский фронт стрелком-пулемётчиком. Война уже шла за пределами Советского Союза. Его часто отправляли в составе группы в разведку, за "языками", где ему очень пригодилось знание идиша. Он участвовал также и в ряде сражений 2-й мировой. Особенно тяжёлыми стали бои в районе озера Балатон. На стороне противника воевали предатели-"власовцы", им терять было нечего. В одном из таких боёв Михаил Шульман был тяжело ранен в голову и в бедро разрывным патроном. Ногу должны были ампутировать, но хирург-еврей сделал "невозможное" — и сохранил её. В конце 1945-го или начале 1946-го он возвратился в Сороки на костылях и с пробитой головой.
Жизнь продолжалась. Необходимо было устраиваться на работу, чтобы прожить самому, а также чтобы помочь сёстрам: одной (Риве), уцелевшей в лагере (родители погибли), другой (Густе), — вернувшейся из эвакуации с ребёнком. Первым местом его работы в послевоенных Сороках было культпросветучилище, где с 1946 по 1948 годы он трудился зам. директора по хозяйственной части (завхозом). Затем более четверти века он был заведующим Сорокским районным отделением "КОГИЗа", переименованного позднее в районное отделение "Молдкниготорг". В 1949-м Михаил Шульман женился на Рае Гельман, в 1950-м родился старший сын Моня (Соломон), в 1952-м — младший сын Додик (Давид). За период его работы были построены современные по тем временам городской книжный магазин "Лучафэрул" и около десятка сельских книжных магазинов "Луминица". Моня Шульман в своих воспоминаниях описывает некоторые подробности деятельности своего отца, его новаторство, инициативы, встречи с интересными людьми и "высоким начальством", взаимоотношения с двумя другими сослуживцами-"богатырями" — Вотенбергом и Коном.
За свой долголетний труд в книжной торговле, высокие показатели Михаил Шульман неоднократно был награждён местными (молдавскими) знаками отличия, также ему было присвоено звание "Отличника печати Союза ССР". Моня описывает личные качества отца: любознательность, уважение и любовь к людям, высокое чувство еврейства… Старшего Шульмана в городе любили и уважали. Однако в возрасте 53-54 лет, когда до пенсии оставался год-полтора (для инвалидов войны 2-й группы выход на пенсию предусматривался в 55 лет), он ушёл с работы по собственному желанию. Примерно год после этого Шульман проработал в системе райпотребсоюза, а в 1975 году, в возрасте 55 лет, вышел на пенсию.
В феврале 1983 года, после двух отказов, Михаил и Рая Шульман прилетели в Израиль, где их встречал в аэропорту имени Бен-Гуриона младший сын Давид, проживавший в Еврейской стране с 1980 года.
В День Иерусалима, 31 мая 1992 года, Михаил Давидович Шульман вышел из дома в Кфар-Саббе и направился в магазин, где несколькими днями ранее он купил телефонный аппарат, оказавшийся неисправным. На тротуаре у магазина ему стало плохо, и он скоропостижно умер. Михаил Давидович был похоронен на городском кладбище Кфар-Саббы в Израиле.
Через семь лет рядом с ним похоронили его супругу, Раису Соломоновну Шульман-Гельман (1925-1999). Ныне в Израиле проживают со своими семьями оба сына Михаила Шульмана — Соломон (1950 года рождения) и Давид (1952 года рождения), названные именами двух самых великих израильских царей. У Михаила Шульмана — три взрослые внучки: Иосэфа, Эва, Авива и 30-летний внук Илья (уроженец Сорок), все они окончили в разные годы Тель-авивский университет; в ближайшее время Давид Шульман и его жена Адель Шульман-Гитарц готовятся стать дедушкой и бабушкой. Жизнь дружной семьи Шульман продолжается.
* * *
В начале марта 2000 года уроженка Сорок, музыкант и поэтесса Наташа Вайсенберг, проживающая ныне на Аляске в США, написала стихотворение, посвящённое всем сорочанам (в основном — представителям старшего поколения). Оно начинается словами: "Включилась память, слава Богу, и осветила свой экран, и собрала нас понемногу из разных городов и стран…". Это стихотворение было посвящено встрече сорочан в Бруклине и полностью опубликовано позднее в её книге "Вариации на заданную тему", вышедшей при моей поддержке в израильском издательстве "Арт" в 2007 году на с. 70-73. Стихотворение это можно также найти на сайте "Сороки — мой чудный городок на берегу Днестра!", если вписать в окно поиска "Наташа Вайсенберг". В своём стихотворении Наташа упоминает и "трёх сорокских мушкетёров": "…В домах у всех — литература.//Подпискам не было конца,/а в старом книжном магазине/"три мушкетёра" — молодца/видны нам были сквозь витрины//". Есть в стихотворении и другие строки, воспевающие поколение наших отцов и матерей, — тех, кто прославил город Сороки в довоенные, военные и послевоенные годы: "Да, надо песнь сложить о них,/о тех, кто каждому был нужен,/о парикмахерах, портных,/о тех, кто был с наукой дружен.//Бог щедро одарил людьми/и личностями этот город:/там были лучшие врачи,/там каждый был душою молод.//Сапожники — как на подбор,/учителя — так профессура,/в сирени был там каждый двор…//И продавцы, и адвокаты,/и фехтовальщики — у нас,/и теннисистами — богаты,/и футболистами — подчас.//А музыканты без награды/не возвращались никогда!//На конкурсах и олимпиадах/наш городок гремел всегда!//Пусть поимённо вспоминают/живых и мёртвых иногда…//Свеча, быть может, догорает,/а вот надежда — никогда!//Быть может, к ценностям начальным/Бог повернёт сознанье люду,/и национальность — сорочанин — /объединит людей повсюду!//".
* * *
Я процитировал отрывки из второй части её стихотворения-триптиха. В первой и третьей его частях Наташа тоже славит наших земляков сорочан — на мой взгляд, вполне резонно и объективно. Они все — так же, как и "три мушкетёра", о которых я только что рассказал, — заслуживают того, чтобы мы их не забывали и чаще вспоминали!
Выражаю глубокую благодарность Полине Вотенберг, Илье Кону и Соломону Шульману за содействие в создании этой статьи, а также за присланные тексты воспоминаний и фотографии своих отцов. Отдельная благодарность — Тане Мальцер, Инне Гриншпун — за фотографии книжного магазина.
