История на исходе субботы
Стояло душное лето. С восхода до заката нестерпимо палило солнце. Один безоблачный день, задавленный тяжким зноем, следовал за другим. Ветер приносил в местечко запах гари, то там, то здесь горели леса. Окрестные крестьяне ходили хмурые, надежда на урожай таяла с каждым знойным днем, а это сулило голодную зиму, новые долги и новую тяжесть на и без того придавленные плечи. Жители местечка тоже впали в уныние: если будут голодать крестьяне, кто купит товары в еврейских лавочках, кто закажет новую одежду, кто придет латать сапоги, лудить ведра и чайники?
В один из дней облака закрыли солнце, ветер стих, и жара стала еще несноснее. Въехавший в местечко рессорный тарантас с мягкими подушками из черной матовой кожи и следующую за ним фуру почти никто не заметил. Но уже спустя полчаса в бейт мидраше , где над Талмудом коротали время и жизнь несколько молодых парней, ввалился слуга с постоялого двора. Отирая тыльной стороной ладони пот с раскрасневшегося лица, он объявил:
– Хозяин велел передать – ребе приехал.
– Какой ребе? – заинтересованно спросил габай.
– Ружинский. Ребе Исроэль.
Присутствующие переглянулись.
– Ничего себе! – воскликнул габай. – Просто так, без предупреждения, взял и приехал?
Слуга пожал плечами.
– Откуда я знаю. Вместе с ним десяток хасидов. Они сейчас обедают. Хозяин просил передать…
– Видно, плохи наши дела, – заметил один из учеников, – если Ружинский ребе прибывает собственной персоной.
– Были плохи, – ответил габай. – А сейчас все будет хорошо. Пошли к ребе.
Ученики закрыли тома Талмуда и направились на постоялый двор. Но ребе никого не принимал, устав с дороги, он отдыхал в одной из комнат. Возле двери, оберегая его покой, стоял свирепого вида шамес, рыжая, похожая на лохматый моток проволоки борода которого имела совершенно устрашающий вид. Ученики перешли в большой зал, где вокруг длинного стола с самоваром чаевничали хасиды, и принялись за расспросы. Но никто из гостей ничего толком не мог объяснить.
Вчера вечером ребе велел собираться в дорогу. Ребе велит – хасид выполняет! Ехали всю ночь, утром сделали остановку для молитвы и сразу продолжили путь. И вот они здесь. Зачем, почему – только ребе известно.
После полудня подул ветер. Разметал, развалил круглые, высокие темно-серые облака на перистые, розовые. Яркий синий цвет небосклона, не менявшийся уже какую неделю, потускнел, став сначала лазурным, а потом бледно-лиловым. Явственно повеяло свежестью, затем вдали над лесом протянулись сверху вниз сиренево-голубые полосы.
– Дождь, дождь идет, – со всех сторон послышались радостные крики. Люди выбегали из домов и, задирая головы, ждали первых капель. И те не преминули появиться. Вместо перистых облаков накатили черноватые, клубящиеся точно туман, важно роняющие тяжелые капли. Ветер все усиливался, небо чернело с каждой минутой, и вдруг на сухую потрескавшуюся землю валом обрушился ливень.
Никто не вернулся под крышу, все, точно пьяные, танцевали под дождем. Хасиды, столпившись на крыльце под навесом, наблюдали за весельем. У них не было и тени сомнения, что дождь пошел благодаря ребе. Впрочем, именно так считали большинство евреев местечка.
– Приехал праведник, и Небеса смилостивились, – повторяли они. А хасиды лишь прятали улыбку в густые усы: они, постоянные спутники ребе, его дорожный миньян, знали, что дело не в милости, что, закрывшись в комнате, ребе потребовал от Небес остановить засуху, и его просьба была немедленно удовлетворена. Ведь сказано: праведник велит, а Небеса выполняют.
Ах, как славно было сидеть вечером в синагоге, прислушиваясь к незатихающему шуму дождя. Он шел не переставая, и иссохшая земля не переставала жадно пить воду, втягивая ее в себя до последней капли. Первые лужи стали образовываться лишь к вечеру, и по ним с визгом забегали босоногие мальчишки.
Разговор между минхой и мааривом, послеполуденной и вечерней молитвами, разумеется, зашел о главном событии уходящего дня. Евреи местечка с восторгом называли дождь чудом, хасиды возражали.
– Никакого чуда тут нет, – говорили они. – Это самая обыкновенная, нормальная, можно сказать, обыденная жизнь праведника.
В это время дверь в боковую комнатку распахнулась, и ребе Исроэль подошел к беседующим. Ему тут же освободили место во главе стола, ребе сел и сходу начал рассказывать историю:
– Много лет назад один ишувник приехал в местечко на Рош а-Шана. В те годы еще хватало евреев, родившихся в отдаленных деревнях и не умевших даже молиться. Их родители ради заработка переселились в глушь, и дети не слыхали ни о меламедах, ни о синагоге, поэтому выросли в окружении крестьянских подростков, неграмотные, как козы, и грубые, как бараны. Да, они умели убирать навоз, навострились косить и сноповать, ловко скакали верхом без седла и даже могли подоить корову, но отличить «алеф» от «тав» были не в состоянии.
Утром этот ишувник явился в синагогу, подобно другим облачился в талес, раскрыл молитвенник и замер. Что делать дальше, он не знал, ведь молитвенник казался ему скопищем непонятных закорючек. От нечего делать ишувник принялся разглядывать молящихся и размышлять о том, чем они заняты. Когда те добрались до «Шмоне эсре», синагога наполнилась рыданиями. Праведному еврею есть о чем задуматься в день Суда, а задумавшись, есть над чем поплакать.
– С чего они так разрыдались? – удивился ишувник. – Вроде никто ни с кем не ссорился, ничего страшного не происходит. Откуда же слезы? Не иначе как от голода!
Хозяин постоялого двора, где остановился ишувник, объяснил ему, что до слушания шофара, главной заповеди в Рош а-Шана, запрещено есть. Встав утром, он попил холодной воды из колодца и отправился в синагогу. Пустой желудок весьма явственно бурчал, под ложечкой сосало, ишувник еще раз оглядел рыдающих евреев и присоединился к плачу. Да, голод не тетка, впору и слезу уронить!
Молитва закончилась, и вместе с ней оборвались рыдания.
– С чего это они перестали? – удивился ишувник. И тут ему в голову пришла блестящая идея.
«Наверное, перед тем, как выйти из дому, они проверили, что происходит со стоящим на плите чолнтом. Наверняка у каждого в кастрюле лежит добрый кусок мяса, и чем дольше кастрюля простоит на раскаленной плите, тем лучше разварится мясо и тем вкуснее будет чолнт. Поэтому в задержке нет ничего страшного, даже наоборот, чем дольше длится молитва, тем наваристей выйдет кушанье. Хозяин моего постоялого двора тоже обещал на обед подать чолнт, так что нечего плакать, надо радоваться».
Ишувник отер слезы краем рукава и снова огляделся по сторонам. Теперь, когда ему начало казаться, будто он понимает, что происходит вокруг, молитва стала выглядеть скорее интересной, нежели скучной.
Начали трубить в шофар, и в зале вновь послышались рыдания.
«Это еще что такое? – удивился ишувник. – Вроде решили спокойно дожидаться, пока чолнт дойдет?»
Он подумал немного и решил: «Да, кушанье с каждым часом становится все вкусней и наваристей, но у евреев уже нет сил ждать. Сколько можно тянуть! Хватит! Пора усаживаться за стол!»
После этих слов Ружинский ребе поднялся со своего места и удалился в комнату.
– Это он о чем? – спросил один из жителей местечка. – Неужели о чуде с дождем? Или я не улавливаю связи?
– При чем здесь дождь? – отозвался один из хасидов. – Кто о нем помнит?! Ребе говорил об изгнании…
