Мать перед смертью рассказала дочери, какой ужас творился в 1919 году в местечке, где жила ее семья, и что именно с ней сделали четыре погромщика. Перед нами – свидетельство из первых рук
Надя ЛИПЕС
На днях я общалась с человеком-эпохой.
Басе Шагалович 96,5 лет. Абсолютно ясное сознание. Сбить с темы невозможно. Мыслью по древу практически не растекается. Идеально. Правда, никаких подробностей, кроме пары фраз о погроме, ради которого я поехала на другой конец Израиля, я не услышала. Зато я услышала много чего о жизни средней еврейской семьи.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
И, в общем-то, вполне понятно, почему некоторые евреи так ненавидят Украину. Несмотря на то, что современные украинцы им лично ничего не сделали. Когда тебе мать перед смертью рассказывает, что именно с ней сделали четыре петлюровца, очень сложно не осуществлять переносов.
Больше ста лет прошло. Ну и что? Как вчера.
Судя по таймингу и произошедшему дальше, это была банда Марии Голуб. Но для них любой, говорящий на украинском, — петлюровец.
Ничего не поделать.
* * *
Центральная фигура в этой истории — мама Лея Дранова.
Родилась Лея в колонии Степанцы Каневского уезда в 1898 году. Мать была домохозяйкой, а отец бухгалтером, который почти всегда находился в Астрахани на рыбных промыслах, а домой заявлялся только на Песах и Рош а-Шана. После каждого визита (пришедшего на окончание периода лактации, как я понимаю) раз в три года в семье рождался ребенок.
У Леи было два старших брата, которые к периоду погромов давно жили отдельно, и четверо следующих за ней. В 1919 году младшему было 8, Лее исполнился 21.
Дети учились в школе, церковно-приходской, ибо еврейское поселение находилось аккурат между двумя православными деревнями с таким же названием. Старшие учились в гимназии, в итоге совсем старший стал инженером и уехал в Москву, а следующий за ним пошел на фронт Первой мировой, вернулся раненым и осел в Екатеринославе.
Сама Лея решила стать фотографом, и незадолго до начала погромов начала работать в собственном ателье. На исторических фотографиях, которые вы видите, это образцы ее работ и родственники.
В общем, как вы понимаете, фотоаппарат в семье появился не от бедности. Нормальная такая себе была среднеклассовая семья. И тут началась революция, всякие разные войска принялись шастать туда-сюда, а потом подтянулись крестьяне из соседних деревень. Поиздевались над кем могли, дограбили ранее недограбленное, выгнали семейство Драновых из дома.
Мать Леи, Бася, знавшая к тому моменту, что мужа в Астрахани убили очередные погромщики, решает отправиться к сыну в Екатеринослав. Пешком, естественно. Денег на телегу нет. По дороге заболевает тифом, от которого умирает в Кременчуге. Лея тоже болеет, но выживает. Четверых младших содержит в это время синагога. И очевидно, что заболели старшие женщины в семье именно потому, что их организм был ослаблен побоями и прочими видами насилия. Бася до последнего вместо дочерей предлагала себя, а Лея, судя по всему, спасала младшую сестру, которой было 17 лет.
Басю похоронили в Кременчуге, дети пошли дальше, дошли к брату, который честно признался, что пять ртов не прокормит, и отправил их к Басиной сестре в Астрахань. В отличие от Баси, Брайна уехала туда вместе с мужем, только муж был менее трудоспособным, поэтому жили они там все дружно, но бедно. По этому поводу пошел Басин кузен в губчека работать, и кузине предложил. Секретарем там быть, если что. Но она не смогла.
Звуки, доносившиеся из кабинетов, очень напоминали происходящее в Степанцах. Психика не выдержала, у нее началась лихорадка, она уволилась, и через некоторое время была выдана замуж за раввина, от которого сбежала жена, следуя за большой любовью.
Девочка Лея из обеспеченной семьи, фотограф, вышла замуж за раввина-хабаника, который всю жизнь посвятил содержанию подпольных йешив, в то время как его семья перебивалась с хлеба на воду, потерявшая трех детей из шести, ни разу слова плохого о муже и свей жизни не сказала.
Муж умер в 1950 году, она в середине 70-х, и никогда в своей жизни не возвращалась в проклятое место. На свою бывшую родину — в Степанцы. Там и некуда было возвращаться-то.
Познакомимся с воспоминаниями Леи.
* * *
28-го февраля 1919 года была знаменитая пятница.
Тихо и мирно идет жизнь в провинциальном небольшом местечке Степанцы Каневского уезда Киевской губернии. Но вот долетает до слуха жителей этого местечка, жителей еврейского поселения, что в Житомире было еврейское кровопролитие, т.е. был погром, в котором было убито много евреев, и их всех поголовно ограбили. Вот решили чем-нибудь помочь пострадавшим братьям. Все жители патриотически взялись за это дело. Каждый всякий давал, что мог, и помогал, чем мог. Молодежь и любительский кружок артистов местечка Степанец задумали поставить на Степанецкой сцене два спектакля в пользу этого же дела. Первый спектакль решили поставить в пятницу вечером, а второй — вечером в субботу. Все было почти готово. Но судьба решила иначе, и вместо того, чтобы совершить это благотворительное дело в пользу других, они в ту же пятницу пережили погром, так что нуждались в той же помощи, которую они хотели предоставить другим.
В среду вечером была перестрелка между красноармейцами и петлюровцами или проще (в тексте воспоминаний – прочней – Н.Л.) сказать, с бандой Голуба. В четверг утром, после темной и ненастной ночи, послышалась снарядная стрельба в холодном пронизывающем тумане, страшный рев и гул орудий производил гнетущее настроение. Это продолжалось до 11 часов утра. Потом все затихло. Красноармейцы снова остались на своих местах, а те на своих.
Ночь была спокойна. В пятницу утром вышли все на базар, торговали, всякий спокойно занимался своим делом. В 12 часов дня послышалась снова оружейная стрельба, а также орудийная, все в один миг разбежались и попрятались. Красноармейцы наступали на Голуба. К трем часам пополудни обе партии сошлись, и была ожесточенная борьба с обеих сторон. Бились, как разъяренные звери, и друг другу не хотели уступать. Но петлюровцев было очень много, а красноармейцев гораздо меньше, и последние вынуждены были бежать.
Первые ряды бандитов, ворвавшись в местечко, сейчас же бросились убивать и грабить беззащитных евреев. Первые попавшиеся навстречу три человека были убиты на льду.
Ворвавшись в местечко, бандиты бросились грабить всех, убивать, издеваться над женщинами. Зверство и животность, с которой они обращались, нельзя описать. Целую ночь разъяренная толпа действовала со всей своей зверской силой. Была светлая, тихая лунная ночь, чистый снег трещал под ногами от мороза. Тишина ночи нарушалась криками несчастных женщин и стонами невинно погибавших жертв. Луна плыла по небу, прячась каждый раз за облаками, как будто ей было стыдно и страшно смотреть на эту печальную картину, видеть эти жертвы и эту алую кровь, пролитую на белый снег, отчего она еще алее становилась.
Ночь прошла. Началось утро. Бандиты начали действовать с новой энергией и новой силой. Снова грабеж, убийства и насилия. Награбив вдоволь и успокоив свои прожорливые пасти, бандиты наконец немного успокоились и потребовали контрибуции (им еще мало было контрибуции).
К вечеру и этим успокоили бандитов, и уже начали собирать жертв. Оказалось много погибших, много раненых, много обездоленных, много сирот. Многие потеряли своих братьев, сестер, друзей и т.п. Но мы только пострадали деньгами и некоторыми вещами, которые понравились бандитам, но, в сравнении с другими, мы в этот погром мало пережили. Конечно, плетки и приклады, которые мы получали от солдат, я не считаю переживанием, потому что видела более серьезное.
В воскресенье утром были похоронены жертвы. Это была первая кровавая пятница, которая кончилась в кровавую субботу. Первый погром в Степанцах, который был очень хорош на почин.
С тех пор мы зажили в сфере бандитов и переживали один погром за другим. Спустя две недели было тихо везде. К нам в дом вошел один солдат и попросил напиться. Это было в 11 часов вечера. Потом он позвал еще двоих, и втроем они нас ограбили, забрали, что было полегче и удобнее для них, и хотели убить моего отца, но насилу криками, просьбами и плачем мы его отпросили. Нас всех били, но в особенности отца. Его так избили, что он потом три недели не мог притронуться к тем местам. Это было при Григорьеве.
Спустя пять месяцев снова был кровавый разлив, которого Степанцы до того времени не видали. В августовское воскресенье 1919 года рано утром вошел отряд красноармейцем, которые проходили через Степанцы по пути на ст. Мироновка. После долгого и трудного пути они остановились отдыхать. Часов в 12 послышалась пулеметная стрельба. Я, не зная, в чем дело, побежала на базар. На базаре я увидела такое страшное зрелище, что с силой держалась на ногах и не знала, что делать, бежать ли мне, стоять ли мне. Впрочем, я в то время так растерялась, что если бы подошли и спросили меня, на что ты смотришь, я бы не знала, что ответить. Действительно, это был вопрос очень сложный.
Первым мне бросилось в глаза то, что солдаты с красными знаменами бьют других солдат с красными знаменами, и не только солдат бьют, но кто попадется на пути из еврейского населения. Кровь лилась на всех улицах. Куда я ни шла, мне попадались под ноги трупы, люди, извивающиеся в предсмертной агонии. Некоторые уже лежали с застывшими глазами, изрубленные. В их глазах выражались (так в документе – Н.Л.) тот ужас, который они пережили в последние минуты своей жизни. Лежали молодые, лежали старики и женщины, и даже дети. Все еврейские солдаты были изрублены, которые находились между красноармейцами, а все русские передались на сторону банды и того, которого он 15 мин. тому назад называл товарищем, он уничтожил огнем и мечом.
Наконец я пришла в себя, собрала свои мысли и первое мне вошло в голову спросить, почему эти бандиты тоже с красным знаменем. Я первого попавшегося знакомого русского спросила. Он знал столько же, сколько и я. Он говорил, что это махновцы и бегунцы, но точно он не знал. Но зачем знать — уже видно было, кто они.
Тем временем я подошла к своему дому. Я увидела нашего соседа со своим сыном убитыми. Не прошло и 10 минут, как они со мной говорили и спрашивали меня, что это за стрельба, а теперь уже лежали мертвые.
Я не успела опомниться, как сестра, мать и жена убитых подбежали с истерическим криком. Сестра не знала, к кому броситься — к молодому, цветущему здоровьем брату, который всего 5 минут тому назад говорил с ней и просил ее не волноваться, или к старику отцу. Мать упала совершенно мертвая около трупов.
Я стояла, как сумасшедшая. Кругом не видно было ни живой души. Я схватила несчастную полусумасшедшую, горем убитую женщину, пыталась тащить к нам в дом, но не тут-то было. Она с силой разъяренного барса отбросила меня в сторону и посмотрела таким диким взглядом, как будто это я убила милых ее сердцу, а не какой-то бандит. Я сперва испугалась ее взгляда, но потом попыталась еще раз ее взять. Но не было возможности оторвать ее от того места.
Тем временем я даже не заметила, как к нам приблизилось два бандита на конях. Остановившись около нас, они хотели без разговоров нас расстрелять. Они слезли с коней. Я бросилась к одному на шею плакать, я его целовала, умоляла пощадить мою младую жизнь. Я ему говорила, что мне всего шестнадцатый год, что я ничем не провинилась, что я хочу еще жить, что я жажду жизни и света, называла его великим человеком, одним словом, просила пощады. Я держала его за обе руки и смотрела ему прямо в глаза, умоляя об одном. Он все время стоял и слушал, нахмурив брови, а потом он проговорил со злорадной улыбкой, "но ты ведь жiдiвка, где ты научилась так хорошо говорить и ты совсем не похожа на жiдiвку". Но я вскрикнула с большим жаром:
"Бий мене, я жiдiвка, нема жiдам пощади, нехай я умру так, як оцi всi брати моi повмирали. Я не похожа на жiдiвку, но у меня бьется жидiвсько сердце и в жилах тече жидiвська кровь. Я бiльше не стану просить тебе помилования, геть прiчь вiд мене. Бий мине, бо я жидiвка".
Я тогда совсем уже потеряла соображение и говорила, что попалось на язык. Он стоял и улыбался, потом он взял меня за руку и говорит: я оставлю тебя в живых, я одену тебя в бриллианты, в золото и в жемчуг, только пойдем к нам в армию, в наши ряды. Ты обладаешь хорошо украинским языком, и ты будешь агитировать еще многих, чтобы они шли в наши ряды. Ты не будешь скучать. У нас много есть женщин, ты будешь у нас жить царицей. Я категорически на это отказала и убедительно просила покончить со мной. Он мне заявил — одно из двух, если я хочу жить, так чтобы я шла с ним в ихнюю армию, в противном случае он меня казнит самой зверской казнью. Я согласилась на последнее.
Он, видя мою стойкость, сказал мне, что я слишком счастлива, и он сам себе не верит, что он меня оставляет невредимой, что я первая подействовала на его зверскую душу. Он попросил мою руку и, поцеловав ее, искренно просил прощения. Я ему сказала, что прощаю.
Он вскочил на коня и уехал, позвав с собой своего товарища, который в то время отобрал у несчастной девушки кольцо и серьги, которые она охотно отдала, лишь бы он ее оставил в покое около дорогих незабвенных друзей (так в тексте – прим. ред.), которых она так неожиданно потеряла.
Очнувшись, я ее попросила, чтобы она ушла. Она в бессилии кинулась ко мне на руки, и я ее повела в дом. Не успев войти в дом и успокоить ее как-нибудь, чтобы она держала себя тихо, приехала другая партия. Те тоже ворвались в дом, забрали, что было, разбили окна, били кого попало, расстреляли у нас на пороге молодого человека 27-ми лет. Как ни просил их о пощаде, все было напрасно.
Увидев последнюю жертву, я выбила заднее окно и выскочила через окно на двор. Я думала здесь спастись, но нет. Сейчас же меня увидели и начали стрелять. Я бежала, а пули за мной в погоню. Мне кажется, как быстро пуля ни летит, я еще быстрее летела, и успела укрыться в огороде у одного крестьянина.
Перед вечером я пришла домой. Я застала мать всю избитую, много раненых, в нашем доме всю посуду разбили, варенье разлили на пол. Бродили в таком — варенье, кровь, мука, стекла разбитых окон, разбросанные вещи, перья и пух разорванных подушек, и все это смешалось на полу. Где мой отец, мы все члены семьи, не знали. Мы уж его считали убитым как все остальные.
День подходил к концу. Ярко-красное солнце освещало всю равнину, но многие, видевшие восход этого солнца, не видели захода его, ибо ихняя жизнь была покончена на середине пути. Оно освещало красным светом, и люди, разъезжавшие на дороге, казались залитыми кровью, как мясники на бойне. Да, они и были залиты безвинной кровью.
* * *
Мне самой пришлось выкопать яму своей соученице, дорогому товарищу по школьной скамье и душевной подруге моей Розе Хинчук, девушке 17 лет, ученице 6 класса Степанецкой Н.С.Г. Я и остальные подруги оплакали ее преждевременную кончину.
Ее больше никто не оплакивал, потому что ее отца и мать убили еще раньше, чем ее. Она раненая лежала два дня между восемью трупами в одной комнате, пока без помощи скончалась и сама. Ее старшая сестра сошла с ума на второй день после кончины отца, матери и сестры.
Осталось еще шесть ребят маленьких. Старшенький в 12 лет и самая меньшенькая девочка 1.1/2 л. Было много горя, которое я не берусь описать, ибо это невозможно.
Я похоронила еще многих знакомых и, оставшись без сил, я решила сберечь последние для живых, которые еще больше нуждались в помощи, нежели мертвые в плаче, им уже безразлично — плакать или не плакать.
* * *
Эта компания все же больше интересовалась насилием, поэтому половозрелые и не очень девушки сидели в болоте, дабы не попасться насильникам на глаза.
А дальше мы наблюдаем следующую картину. Деникинцы назначают власть из местного населения в лице некоего Горбатенко, и мы видим, что именно этот самый Горбатенко делает на вверенной ему территории. И в компании с кем. Об участии внешних сил в последнем погроме говорить не приходится. Местные вполне справляются с задачей самостоятельно. Больше того, именно местные в лице некоей Маруси и некоего Гонты, а также Никитенка, Гринченка, Баламута и Ярого, окончательно решили в Степанцах еврейский вопрос. 700 домов лишились своих настоящих хозяев и достаточно оригинальным образом перешли в собственность новых. Тренировка перед Холокостом прошла успешно.
Население Степанцов составляло 4350 человек, из которых в Богуслав сбежало всего 2500, а пережить послереволюционный голод и раны удалось только 1100.
То есть только в одной сельхозколонии потери еврейского населения составили 3250 человек, и мы знаем далеко не все фамилии, я уже не говорю об именах. Списки, которые пытались составлять по следам преступлений, дошли до нас не полностью, а в некоторых местах их никто и не вел. Некому было.
И естественно, именно в Богуславе, который прославил себя как островок безопасности в это беспокойное время, скопились беженцы из уездных населенных пунктов, таких как Россава, Мироновка, Потоки, Козин, Степанцы, Таганча, Стеблев, Корсунь, Медвин, Шендеровка, Кашовата, Тараща, Жашков, Тетиев, Ольшаницы, Рокитно, Лысянка, Боярка, Виноград, Кагарлык и Ржищев. Ну и еще всякие села и железнодорожные станции. Из этого практически бесконечного списка мы видим две вещи. Евреев в Богуславе скопилось много. Прятался там далеко не один уезд, а как минимум, четыре.
А самое массовое поступление беженцев дали Степанцы (те самые Степанцы, о которых мы уже говорили выше. Что лишний раз доказывает правдивость информации. Данные о погромах в одних местечках постоянно пересекаются с другими данными в весьма неожиданных местах). Так вот, евреи Степанцов прибежали в Богуслав, потому что некий атаман приказал им оставить навсегда свои дома под угрозой полного уничтожения. И поняв уже, что эти угрозы не пустой звук, две тысячи человек снялись с места и ушли.
Автор — историк, ведущий специалист в еврейской генеалогии. Желающие связаться с ней для заказа исследований по истории вашего рода могут написать по адресу [email protected]. Не забудьте также посетить сайт nadialipes.info — там вас ждет немало интересных открытий!
