Из цикла бесед с профессором Марком Азбелем
Продолжаем публикацию серии интервью Полины КАПШЕЕВОЙ (она же ведущая радио РЭКА Лиора Ган) из ее знаменитого цикла "Обнаженная натура". Эта беседа состоялась в ноябре 1998 года
Последнее время мои собеседники, пренебрегая фактами собственных, действительно заслуживающих интереса биографий, предпочитают обсуждать явления и предметы абстрактные. Недавно я с удивлением обнаружила, что люди, занятые в абсолютно разных сферах деятельности и даже не знакомые между собой, приходят к одним и тем же выводам.
Что же до моего сегодняшнего собеседника, профессора Марка Азбеля, — с ним на любую тему говорить легко и приятно. Важно только не перехватывать его инициативу и внимательно следить, чтобы диктофонная пленка не закончилась.
— … Ты когда-нибудь наблюдала, как «ухаживают» друг за другом собачки?
— Наблюдала.
— Представь себе, что одна из этих собачек — борзая, а другая — сторожевая. Они могут полюбить друг друга, пожениться, обзавестись потомством. А теперь скажи: как им сосуществовать?
— В чем, собственно, проблема?
— Сейчас поясню. Борзая точно знает: призвание собаки в том, чтобы бегать быстрее всех и ловить дичь, иначе собака — не собака. Призвание же сторожевой — охранять дом и уничтожать всех, кто на него посягнет. Допустим, что эти две собаки в полном восторге друг от друга. Но наступает момент, когда борзая взрывается: «Почему ты день и ночь сидишь на одном месте?» Сторожевая тоже возмущается: «А как можно сутки напролет бегать туда-сюда?» У людей — абсолютно та же ситуация, но собаки хотя бы видят, что они непохожи. А люди, представь себе, не видят.
— Не пойму: что тебя не устраивает? Ты ведь живописал идеальную модель семьи: он — добытчик, она — хранительница очага.
— Во-первых, добытчицей может быть она, а он, наоборот, — хранителем очага. Во-вторых, они ведь хотят быть вместе. Но представления о том, как им надлежит жить, полярны и у собак, и, что куда более грустно, у людей. Парень с девушкой решают пожениться, но они неспособны понять друг друга: у них разные «породы». Как же уживаться разным людям, оставаясь при этом если не счастливыми, то, по крайней мере, благополучными?
— Ты бы еще задал вопрос: «Быть или не быть?» … Хочешь в течение часа решить проблему, над которой человечество бьется не один век?
— В том-то и беда: мне не кажется, что над этим вообще кто-то задумывается. Если я заявлю, что любая семейная пара переживает споры, конфликты, непонимание, — это прозвучит банально. А теперь научи: как такие конфликты разрешить?
— Попробовать найти компромисс.
— Вот и подтвердилось мое предположение: ты тоже об этих вещах всерьез не размышляла. Поговорим и договоримся? Заблуждение. Беда в том, что мы просто осуждены на полную неспособность понять друг друга. Компромисс можно найти в том случае, когда ты в принципе допускаешь правоту партнера. Но, предположим, я точно знаю: место моей жены — на кухне, но ее это место почему-то не устраивает. Или, наоборот, я, предпочитая ресторанную кухню домашней, хочу, чтобы жена бесконечно вела со мной интеллектуальные разговоры, она же с детства усвоила: путь к сердцу мужчины лежит через желудок… И как тут признать правоту партнера? Смириться, принять навязанный стиль жизни ради сохранения семьи? Можно, но тогда ты заведомо обрекаешь самого себя на чужую, не твою, жизнь.
— Остается жить в одиночестве?
— К сожалению, к этому идет. Уже сейчас в Америке чуть ли не 50% одиночек, а ситуация, при которой человек женится несколько раз в жизни, считается нормой… Думаю, что, по крайней мере, пока, — мы в каком-то смысле приговорены быть несчастливыми. Я, конечно, нарочно преувеличиваю, но суди сама: жить в одиночку мы, общественные существа, не в состоянии. Нормально сосуществовать в паре тоже редко способны: мы друг друга не понимаем… Оставим даже в покое супружеские пары. Я вообще очень редко наблюдаю общение, которое доставляло бы людям удовольствие. Если что-то и доставляет, то, как правило, — злословие. Почему человек поливает ближних помоями? Для некоторых это их спасение. Если ты человека такого удовольствия лишишь, он может повеситься. А обозлен он, возможно, потому что его жена не любит. Как тут помочь? Предписать жене полюбить постылого мужа? Она готова, но не нравится он ей, понимаешь? И остается человеку один путь для самоутверждения: вылить потоки грязи на окружающих, убедить себя: они — не лучше, им — не лучше.
— Воистину…
— Ты можешь что-то возразить?
— К сожалению, не очень…
— Жаль… Как выжить, если мы все плывем в одной большой лодке, а на море штормит?
— Выжить? Элементарно: растолкать окружающих локтями.
— Потонем вместе.
— Нам-то с тобой чего тонуть? Сбросим лишний балласт.
— Я забыл тебя предупредить: лодка рассчитана на то, чтобы гребли все вместе…
— Тогда я не знаю…
— И я не знаю… Ты только взгляни, что происходит! Какая-то писюшка решила похвастать своей любовной связью — в итоге весь мир лихорадит: он оказался на грани великой депрессии. А ведь если грянет экономическая катастрофа, пойдут на дно решительно все, а Моника Левински — одна из первых: ей уже сейчас нечем платить адвокату…
— Похоже, у тебя имеются конструктивные предложения.
— Я ведь не политик, чтобы врать… Лучше расскажу анекдот. Во время войны плывет корабль. На палубе фокусник развлекает публику, к мачте привязана клетка с попугаем, который после каждого очередного фокуса приговаривает: «Дурак!» Вдруг в корабль попадает бомба и разносит его в щепки. Клетка качается на волнах, попугай заинтересовано произносит: «Ну, что еще этот дурак покажет?» Я и есть тот попугай…
— Сидишь в сторонке и спокойно наблюдаешь за крушением мира… К чему ты клонишь?
— Нет, не спокойно, не в сторонке, и не твердо знаю, к чему клоню… Мое дело — предупредить, что человечество дружно, бодро и весело делает всё, чтобы поскорее пойти ко дну. Выхода пока не вижу: из сторожевой собаки не сделаешь борзую. Объяснить никому ничего невозможно: люди живут не умом, а эмоциями. В итоге сама жизнь оказывается очень увлекательной пьесой абсурда… И порой я думаю: выживет ли наш мир, не обречен ли разум на самоуничтожение, не закон ли это природы?
— Я все жду, когда ты предложишь рецепт.
— У тебя очень симпатичные сережки. Как называются эти камешки?
— Только было настроил меня на почти серьезный лад — и вдруг «сережки»…
— …Ты читаешь романы?
— Время от времени.
— Зачем?
— Для кайфа.
— Но какой от этого результат?
— Наслаждение. Ты же только что сам заметил, что человечество живет не умом, а эмоциями.
— Вот ты сама и сказала… Я тоже, представь, живу эмоциями. Ты читаешь какой-то роман и пИсаешь от восторга. Я тоже читаю совершенно фантастический роман, но его написал сам Господь Бог. Вижу, как Он дергает за ниточки, как движутся марионетки, как комедия превращается в трагедию, а трагедия — в фарс… Я не могу угадать, каким будет конец, но предлагаю и тебе почитать этот увлекательнейший роман, а ты ждешь рецептов, проявляя, таким образом, всё ту же «разность» восприятия. Хочешь, чтобы я тебе из этого блистательного спектакля Господа Бога сделал копеечный вывод: «Принимай витамин С — и тебя никогда не постигнут разочарования»?
— Роман без конца? Как-то это неправильно. Несправедливо…
— А ты ищешь справедливости? Пушкинское «…но правды нет и выше» мы привыкли воспринимать просто как «фигуру речи». Скажу тебе по секрету: правды, то есть, справедливости, нет нигде, ни на каком уровне. Господь Бог играет в кости, и от того, какая из них выпадет, зависит все, а посоветовать Ему пока никому не удавалось.
— Звучит красиво, но бездоказательно.
— Хочешь доказательств? Пожалуйста. Существуют тысячи абсолютно одинаковых атомов радия — различить их никакими способами невозможно. По справедливости, их должна постичь одинаковая участь. Но один атом распадется и превратится в барий через минуту, другой — через тысячу лет, а третий — через миллион. Где справедливость? Нет и в помине… Всё дело в том, что мы живем в мире, где справедливости — в истинном смысле — попросту не существует. В мире, где Шекспир мог умереть в колыбели, где произошла Катастрофа, где Достоевский почему-то родился в России, где все человечество лихорадит оттого, что Клинтон побаловался… Ужасно хочется понять: а как жить в этом мире?
— А как жить в этом мире?
— Наверное, воспринимать ту бездну хорошего, которая каждому из нас дается, как чудо, а ко всему-всему плохому относиться как к пустой неизбежности. И помнить: в мире нет справедливости, но нет ее в любую сторону — и хорошую, и плохую. Важно не бояться, тогда можно выиграть. А если при этом еще немножко видеть себя со стороны — жить еще интереснее.
— Уговорил: взглянем на тебя, профессора, заведующего кафедрой Тель-авивского университета, ученого мирового масштаба, со стороны. Сидит старикашка… Повидавшие виды сандалии, короткие шорты, замызганная шапочка, солнцезащитные очки с разбитым стеклом… И как прикажешь со стороны воспринимать увиденное?
— Знаешь, мне очень понравилось все то, что ты сказала. Даже больше: безумно порадовало. Ты описала обреченного и хронического неудачника. Всё справедливо. И правда — старикашка, и правда — разбитое стекло… При всем этом я счастлив так, как, наверняка, мало кто из наших знакомых. Думаю, что уже возможность ехать на встречу с молодой бабой, «не почесаться» подумать о сандалиях, и не бояться, что про следующую встречу она позабудет, — великое счастье.
— Поза?
— В первую очередь — «отвычка» бояться. Попробуй сказать десятку своих знакомых, что они уже немолоды, — посмотри на реакцию… Да, когда человек себя ставит в невыгодную ситуацию, — это, конечно, поза, но почему бы не использовать право позволить себе подобную позу? Миллионер входит в гостиницу в смокинге, миллиардер — в драных джинсах: его и так знают…
— Браво! Но, подозреваю, говоря о взгляде на себя со стороны, ты имел в виду нечто другое.
— Конечно. Несколько раз в жизни я испытывал дикую физическую боль. Диск какой-то в позвоночнике соскочил, зажал один из центральных нервов, — такую боль даже наркотики не снимают… И вот увидел я со стороны, как корчится, корежится жалкий червячок, как боль его порабощает, вьет из него веревки… Знаешь, здорово помогает — никакие лекарства не сравнятся. Становится даже немножко смешно: над чужой болью смеяться как-то подловато, а над своей — почему бы и нет?
— То и дело возникает ощущение, что говорю я не с физиком, а с психологом, социологом — даже не знаю, с кем… Ты, вроде бы, в этих сферах непрофессионал. Тогда — кто? Дилетант? Если и так, то — великий.
— Думаю, стоит договориться о терминологии… Профессионал — человек, который может делать какое-то дело гораздо успешнее других. Согласна?
— Вполне.
— Так вот, высокие профессионалы обсуждают со мной те самые вопросы, которые сейчас обсуждаем мы с тобой. Я действительно много читал обо всем этом и, мне кажется, могу сказать кое-что занятное. Мне вообще многое интересно. Не так давно увлекся биологией, придя в нее буквально «с улицы». Начал посылать во всякие солидные издания статьи, которые возвращались с рецензиями: неверно, неново, непонятно и прочие «не». Тогда я постарался понять и выучить их язык… Недавно я вернулся из-за границы и застал письмо с приглашением на «краеугольный симпозиум» — самый престижный конгресс биологов-медиков. Причем, срок представления тезисов уже истек… Я послал по электронной почте вопрос: «Как быть? Можно не беспокоиться?» На другой день получил ответ: «Немедленно присылайте тезисы». А сейчас меня все больше занимает психология. Бог подарит еще года три — произойдет то же, что с биологией. Может, я излишне самоуверен, но чего ж не рискнуть?
— По-моему, ты — теоретик в чистом виде.
— Чистых и одновременно интересных теорий не бывает. Мои, например, всегда воплощаются в практику.
— Ничего-то у тебя нет: ни ответов на вечные вопросы, ни предвидения финала, ни даже чистых теорий… Любимый, комфортный, идеальный интерьер у тебя, по крайней мере, имеется?
— Да, конечно. То, в чем я существую в каждую данную минуту. Сейчас — закат на море. Разве плохо? Замечательный интерьер… А перед нашей с тобой встречей ко мне приехал молоденький мальчик. Юля Венгер, кстати — психолог, мне говорила, что — ужас какой способный… И вот он впервые получил настоящую задачу. Всего лишь понять загадку смерти. Ну, не понять, так подумать на эту тему. Может быть, именно с этого начнется его жизнь в науке; может быть, что-то останется надолго, как у меня сохранились конспекты сорокалетней давности… Мы беседовали в интерьере — в моем кабинете, по сравнению с которым даже я выгляжу франтом. Все это было очень увлекательно. Мы ехали с мальчиком в университет и не знали, впустят ли нас: студенты выставили пикеты… И что бы я дальше не начал вспоминать, — все будет невероятно увлекательно: я оказываюсь только в интересном интерьере. Не представляю только такого, в котором хотелось бы остаться навсегда: что я там буду делать?
— Твой интерьер включает человеческое окружение?
— Конечно — поэтому-то он и оказывается безграничным. Если я начну припоминать людей, которым мне время от времени хочется позвонить, — моим интерьером окажется вся земля.
— Не напрягайся: кончается пленка.
— Пленка-то кончается, а мы — нет… Скажу тебе так: если видишь конкретный интерьер, значит, он имеет границы. А тогда становится скучно…
Продолжение следует
