
Не знаю, как сейчас, но Одесса, которую я покинула более четверти века назад, была городом наглым. Говорили «Москва, конечно, первый город страны, но и Одесса не второй»!
Белла КЕРДМАН
Я вернулась в свой город после 15 сибирских лет (эвакуация, университет, отработка диплома в городской газете Сталинска — бывшего и нынешнего Новокузнецка). На календаре был канун 1957-го. Приняли в молодежную газету «Комсомольське племъя» — малого формата, на украинском языке, которого я в сибирской школе не учила, что, разумеется, сильно смущало. Но приступив к работе, я обнаружила, что все в редакции пишут по-русски, даже те, кто учились в местных школах, а для порядка в небольшом штате газеты держат двух переводчиц. Одна из них, пожилая интеллигентная женщина, спасибо, взялась за меня со всей энергией и страстью опытного филолога, и спустя года полтора я писала на украинском так, что уже не нуждалась в переводе, достаточно было страховочного редактирования.
Так вот, эта малоформатная газетка на украинском языке с небольшим тиражом ставила себя высоко. Мы говорили: «Комсомольская правда», конечно, первая молодежная газета страны, но и «Комсомольське племъя» — не вторая», и старались работать, «как большие». Эту свою наглую практику мы активизировали, когда газете дали большой формат, назвали «Комсомольской искрой» и разрешили русский дубляж (фактически выпускали русский тираж главным, а украинский — небольшим, для проформы). А когда город стал «миллионником» и получил вечернюю газету, основной штат которой составили бывшие «искровцы», работать, «как большие», у них — у нас — вошло в привычку.
В частности, нам мало было «законных» командировок по области, самой большой, между прочим, в Украине. Если где-то в СССР происходило нечто интересное, мы отправлялись туда. Надо знать, что поездки за пределы области следовало согласовывать с обкомом комсомола, чьим органом была газета. Но тамошнее начальство — бывшие студенты-активисты одесских вузов — мне, зав. отделом учащейся молодежи, никогда не отказывали.
Вот одна из «запредельных» командировок. Мы решили публиковать тексты популярных песен — вспомните: ни одну ведь не могли пропеть хором до конца, со всеми словами. Разве что «Катюшу», да и ту не всегда. Рубрику определили сразу: «Вы хочете песен?» В то время, кто помнит, была такая расхожая хохма, вроде бы одесско-еврейская: «Вы хочете песен? Их есть у меня!» Если что, можно сослаться на украинский язык газеты, ведь по-украински только так и скажешь: «хочете»… А тогдашний редактор Ервант Григорянц решает еще и опубликовать для начала под новой рубрикой большое интервью с Александрой Пахмутовой, известным комсомольским композитором. Для чего мне просто необходимо отправиться в Москву.
Бухгалтерия удостоверение и деньги выдает, с обкомом согласую по возвращении. В аэропорту мы, журналисты, имеем право купить билет в «офицерской» кассе. Так что улететь во Внуково — без проблем. Проблема обнаружилась в ЦК ВЛКСМ: Александра Пахмутова гриппует и приехать на встречу со мной в гостиницу, куда меня поселили, или сюда (то есть в ЦК) не сможет. Предлагается выход из ситуации: за мной заезжает Николай Добронравов, супруг композитора и автор большинства текстов ее песен, и мы отправляемся к ним домой. Если я согласна, остается согласовать время встречи с Николаем Николаевичем. Согласовали при мне — на завтра.
И мы поехали. На метро, затем на троллейбусе, своей машины у Добронравова тогда не было. Приехали вроде бы в Черемушки. Вошли в двухкомнатную «хрущевку». Из спальни, боком обходя рояль, занимавший почти всю площадь гостиной, появилась хозяйка. Очень малого росточка (155 см., как теперь выяснила в интернете). В халате, с обмотанной шеей и слезящимися глазами. В обиходе ее с детства звали Алей. Познакомились. И я узнала, что наш выдающияся комсомольский композитор — талантливый автор симфонической музыки, прежде всего. Сочинять свои композиции начала очень рано. Первую мелодию написала в пять лет, и эта пьеса для фортепиано — «Петухи поют» — до сих пор считается началом профессиональной карьеры Александры Пахмутовой.
Родители отдали семилетнюю Алю в городскую музыкальную школу, где она проучилась пять лет — вплоть до начала войны. В эвакуации в Караганде продолжила обучение в местной музыкальной школе. Однако в один прекрасный момент поняла, что хочет большего, и, собрав нехитрые пожитки, отправилась в далекую Москву. На дворе стоял 1943 год — самый разгар войны, поступок девочки казался безумием. Она подала документы в Центральную музыкальную школу при Московской консерватории им. Чайковского и стала учиться на факультете фортепианной музыки, а параллельно посещала кружок юных композиторов. В этот период ее педагогами и наставниками были выдающиеся советские композиторы Николай Пейко и Виссарион Шебалин. У Шебалина Пахмутова также проходила курс обучения в аспирантуре. Она писала музыку для симфонических оркестров, создавала произведения кантатно-ораториального жанра. На ее музыку поставлены балетные спектакли в Большом театре и в одесской Опере…
Нашу затею Пахмутова одобрила, написала свои пожелания одесским читателям. Стали думать, словами какой из ее песен начинать новую рубрику. Что-то решили, что именно, сейчас не вспомню. Статья у меня получилась большая, на две полосы, их развернули вертикально — это называлось «разворот наоборот». Я отправила газету в Москву, авторам песни. А спустя некоторое время ко мне в редакцию пришел паренек-старшеклассник одной из одесских школ, принес небольшой пакет, сказал, что от Пахмутовой. Там было короткое письмецо от Александры Николаевны и гладкий морской камешек на шнурке — так называемый «куриный бог». Я читала об этом поверье у Евтушенко: найти гальку с дырочкой на берегу — большая удача, это оберег, который надо носить на шее. Парнишка рассказал: Пахмутова с Добронравовым посетили «Орленок», лагерь для подростков в Крыму. Им он понравился, и они решили каждое лето проводить там смену в качестве вожатых. А наш паренек, вожатый того лагеря, выполняет поручение композитора.
Впервые — в Ленинград. Мне нужно посмотреть, как сервируют стол для курсантов тамошнего Высшего мореходного училища. Это если коротко. А по сути: узнать, как там готовят к выходу в большой мир элиту гражданского морского флота, этически как-то воспитывают?
Но что вдруг, как говорят в Одессе? Какое мне дело до ленинградского училища? Дело мне до нашей, до одесской Вышки, как называют в городе, где тоже есть два морских училища, эту мореходку. Началось с того, что в одном доме мне показали традиционный альбом выпускника Вышки. Показали возмущенные сестра и мама. Это был действительно ужас и позор. Вслед за фотографиями владельца альбома и его группы, а также руководства факультета и училища, следовали репродукции всего «заграничного»: бутылок кока-колы, виски, вин и коньяков, красоток неглиже, рекламы моды и прочего «глянца». Такие альбомы, видимо, готовил для всей группы или курса какой-то «фотохудожник», личной была лишь фотография заказчика альбома. И стоило это недешево.
Я попросила альбом на один день — показать в редакции, обещая не называть имя будущего капитана. Мама выпускника согласилась не сразу, но мы с его сестрой ее уговорили. Редакционный фотокор сделал копии особо впечатляющих кадров альбома, и я отправилась с этими «шедеврами» в Вышку. Ректор принял сразу, тогда доступ к начальству не составлял проблем. Глянул на снимки, пожал плечами, явно не разделяя моей придирчивости: ведь он этих альбомов видал перевидал, в каждом есть его фотография. Но согласился: недоработочка вышла. По пути к выходу меня едва не сбила с ног несущаяся толпа в черных бушлатах — началась большая перемена, курсанты спешили в столовую. Я заглянула туда. Шум, толкотня, убогая посуда… Годы спустя, когда я работала в сельхозотделе «взрослой» газеты и много ездила по области, обедая в какой-нибудь деревенской чайной, я такую ложку, не глядя, первым делом совала в борщ — если посмотришь, есть ею не станешь. Но тогда, в столовой Вышки, меня оловянная сервировка смутила. Особо смутило, что ни одного ножа на столиках не было.
А что же в Ленинграде? Как сказал тамошний ректор, специфику вуза — сугубо мужской контингент курсантов — нельзя не учитывать. Будущий комсостав гражданского морского флота страны не годится готовить в «бурсе». И потому в состав преподавателей училища охотно принимают женщин. В программу обучения введен курс этики. В праздничные дни многие преподаватели приглашают курсантов к себе на домашний обед или ужин, это уже традиция. Памятные альбомы? Ректор об этом ничего не знает. Большую общую фотографию выпуска делают, да…
Я разговаривала тогда и с кем-то из преподавателей, с кем-то из курсантов, заглянула в кубрик — на «бурсу» не похоже. В столовой набор посуды, не помню, из олова или нержавейки, был полный. С ножами.
В Ленинграде я тогда была впервые. И запомнилась мне та поездка невероятным везением: я попала в БДТ на спектакль «Идиот» со Смоктуновским. По совету коллег обратилась к администратору театра со словами: «Здравствуйте, я из Одессы!» — и получила билет на вечер того же дня!
Была также «запредельная» командировка в Тульскую область. На сей раз не по моей или редакторской инициативе: пригласил Виктор Коваленко, с которым мы были знакомы с его студенческих лет. Я уже работала в отделе сельского хозяйства «взрослой» газеты, а он стал заместителем председателя облисполкома. Виктор включил меня в группу специалистов Одесщины, которые отправлялась «за опытом» в колхоз знаменитого на всю страну председателя Василия Александровича Стародубцева. Знаменит он был высокими урожаями и удоями своего хозяйства, механизацией труда в животноводстве. А по слухам еще и тем, что любой колхозник Стародубцева мог купить в магазине своего села дубленку. В то время — дубленку по госцене! Его цитировали: «Если бы я мог отгородить свой колхоз от остальной территории Союза, я бы построил здесь коммунизм».
Мы приехали в райцентр Новомосковск в середине дня, поселились в гостинице. Коваленко сразу позвонил Стародубцеву, и выяснилось, что принять он сейчас может человека три, не более: у него в гостях кубинский генерал. Группу одесситов — завтра.
На присланной из колхоза машине мы с Коваленко и кем-то третьим поехали. В председательском кабинете, кроме Самого, были мужчина средних лет в военной форме и молодая женщина — переводчица из Москвы. Взаимно представились. Стародубцев предложил мне, корреспонденту: «Пожмите руку товарищу генералу, он лично видел корову по кличке Белое Вымя — мировую рекордистку по удоям». Я на долгие годы запомнила названную цифру кубинского рекорда, невероятную для советской статистики. И только спустя годы, застопорив возле израильской рекордистки в одном из кибуцев, напрочь забыла ту магическую цифру — наша была намного выше!
Председателя и его гостей мы застали уже под некоторым градусом, пришлось догонять. Возможности изолировать хозяина кабинета для интервью не было, и я стала задавать вопросы и записывать ответы между тостами. Само собой, подключались все, однако это не мешало, а было даже интересней. А самым интересным, просто ошеломляющим, было то, что колхозный председатель Василий Стародубцев — не помню, что послужило поводом — читал сонеты Шекспира. Хорошо читал, много и на память! Этот эпизод я запомнила на всю жизнь. А также комплемент, полученный от Василия Александровича, о котором я никогда никому не рассказывала: «Я мог бы с тобой работать» — имелись в виду книги, которые он начал писать.
Василий Стародубцев родом из тамошних мест, из крестьянской семьи, пережившей коллективизацию и голод. С молодых лет был самолюбив и своенравен. Увлекся авиацией, стал летчиком. За рискованные эксперименты был уволен и «брошен» на отстающую шахту, а когда вытащил ее в передовые, перебросили в отстающий колхоз — была такая мода работы с кадрами в СССР. Получал образование «поэтапно»: техникум, затем вуз. Позднее, когда после 33 колхозных лет его карьера продолжилась в Москве, учился в сельхозакадемии и занимал высокие государственные посты: председателя Совета колхозов, председателя Крестьянского союза. Но это уже сведения из интернета. А тогда…
На следующий день одесской делегации показывали хозяйство. Я видела молочные реки, забранные в стеклянный трубопровод, дорожки между полями, покрытые асфальтом, и прочие новшества. Разумеется, по возвращении я написала большую статью о Стародубцеве и его хозяйстве. Теперь представьте себе мое потрясение, когда в августе 1991-го я увидела на экране TV в составе руководства ГКЧП «своего» Стародубцева, тогда председателя Крестьянского союза СССР! Я была убеждена: это не его компания! Однако вместе с этими людьми он попал в «Матросскую тишину» почти на год. После освобождения вернулся в свой район и свой колхоз, а вскоре и на свои московские посты. Умер по нашим меркам рановато: в возрасте 80 лет.
Срочно лечу в Москву с невероятным заданием: в Институт Вишневского, встретиться с его директором — самим генерал-полковником, академиком и Героем, главным хирургом Советской армии, сыном профессора Александра Васильевича Вишневского, автора мази, которая тогда была в каждой аптеке и в каждом доме. Повод? По мнению редактора моей молодежной газеты — архиважный: родной сын генерала и внук «мази Вишневского», дедов тезка, выпускник одного из московских мединститутов, только что отправился в рейс судовым врачом на сухогрузе Черноморского пароходства, а выпускник нашего, Одесского медина (фамилию не помню) — улетел в Москву в НИИ Вишневских.
Узнав об этом, я написала небольшую информацию в номер и понесла редактору, ожидая похвалы за оперативность. И нарвалась на разнос: мол, только сапожник, а не журналист, делает информашку из того, что может быть очерком на разворот! Марш в бухгалтерию за командировочными, пока редактор не передумал!
Остановилась я у тетки, которая живет в Москве всю жизнь и знает там все. Она тут же созвонилась с секретаршей директора института, и мне было назначено на следующее утро. Дело было зимой, голова Вишневского-автора знаменитой мази на стоявшем во дворе скульптурном памятнике была в снегу, словно в медицинской шапочке. За несколько минут до аудиенции я встала у двери директорского кабинета. За дверью был шум — похоже, там спорили, даже ссорились. Шло время, никто не выходил, я терпеливо ждала. И вдруг дверь резко открылась, плотного сложения человек в генеральской форме столь же резко спросил: «Ты, что ли, из Одессы»? И я получила второй разнос: мол, журналист должен ногой открывать дверь в назначенный ему срок!
А в кабинете я увидела причину, задержавшую меня под дверью: там летали изумительной красоты большие попугаи! Это они, оказывается, орали. Увидев мой восторг, Александр Александрович показал, которого подарил Юрка, а которого Герка, то есть, космонавты, побывавшие в Индии и где-то еще. Ну, а по делу разговор был, как по делу: медиком из Одессы в НИИ довольны, будет нормальный врач; для его сына Саши стажировка в рейсе — не самое удачное решение: моряки — народ здоровый, вряд ли кому-то понадобится помощь врача.
В Израиле я познакомилась с бывшей сотрудницей Института Вишневского, проработавшей там много лет — от окончания вуза до репатриации. От нее, в частности, услышала, что матерью прославленного хирурга была то ли караимка, то ли просто еврейка, как поговаривали некоторые сотрудники. Поискала в интернете. В большинстве биографических публикаций о матери А.А. не сказано, только об отце, также академике. В одной заметке даже прочитала, что она была из обрусевшей немецкой семьи. И, наконец, нашла: «мать, Раиса Семеновна (Самойловна) — дочь разорившегося караимского табачного фабриканта».
Были еще «запредельные» командировки: в Эстонию, где в НИИ под Таллином районировали высокобелковую кормовую траву, в Хмельницкую область — в село, где председателем передового колхоза была мать-героиня и Заслуженный агроном республики, в Красноярск — не помню зачем. Обо всем не расскажешь…
«Силуэт» (приложение к израильской газете «Новости недели»)




































