История на исходе субботы
С годами Иерахмиель стал хуже видеть, зато в голове многое прояснилось. И чем старше он становился, тем чище и четче становилось внутреннее зрение, а окружающий Риминов(так евреи называли город Риманов (Рыманув в Подкарпатском воеводстве Польши)мутнел и расплывался.
В юности Иерахмиель часто спрашивал совета у других хасидов. Не только в области духовной работы, но и о разных житейских кочках и бугорках. Мир представлялся ему туманным, в любом положении можно было поступить так или иначе, а как правильно, то есть, как лучше, он не понимал. С годами в нем угнездилась холодная решительность, на любой вопрос он мог ответить с обескураживающей твердостью, не оставлявшей у собеседника даже тени сомнения в том, что реб Иерахмиель говорит чистую правду.
Вот эта самая непоколебимая уверенность и смущала его самого, ведь случалось, он отвечал на вопросы, о которых прежде даже не слышал. И, тем не менее, ответ, моментально возникающий у него в голове, он произносил тоном человека, досконально изучившего тему и уверенного в своей правоте.
Лето вошло в Риминов властно и непреложно. На сей раз, оно выдалось на особицу знойным. Мальчишки искали спасения в прохладных струях Табора, меланхолической речки, протекавшей рядом с городком, а взрослые открывали пошире окна и двери, наслаждаясь сквозняками. После двух-трех недель удушливую жару сменяли страшные грозы, с налетавшим холодным ветром и неистовым шумом деревьев. То-то было славно наблюдать из окон синагоги, как дождь лупит по серой придорожной пыли, превращая ее в черную грязь.
В такие часы в синагоге воцарялся особый настрой. Шум стекающей по крыше воды, ее утробное клокотание в сточных трубах, создавали атмосферу уюта и мироуспокоения. Хотелось говорить о прекрасном, вечном и добром, и взгляды всех молящихся невольно обращались на самого старого хасида, реб Иерахмиеля.
– Знаете, дети мои, – как-то раз начал он, когда хасиды уселись вокруг него плотным кругом. – Знаете, чем отличается человек, погруженный в Учение, от человека, занятого делами нашего мира?
– Не-е-е-е-т, – дружно ответили хасиды, понимая, что вопрос задан только для затравки.
– Всего лишь одним «а», – пояснил реб Иерахмиель и надолго замолк, держа паузу, как заправский актер. И хоть в театре он сроду не бывал, приемами сценического мастерства он владел в совершенстве, усвоив их по воле Небес, прямо из воздуха.
– Скоро, уже в наши дни, – наконец нарушил тишину реб Иерахмиель, – придет Мошиах. И соберет он всех, занимавшихся Торой и хасидизмом на общий урок. Их наберется сотни тысяч, а может и миллионы, и как он это будет делать, я не имею малейшего представления. Мошиах знает, на то он и Мошиах. И вот, когда он начнет говорить маамар ( исследование на темы хасидизма, произносимое ребе. Записывалось на уроке и затем распространялось среди хасидов), те, кто уже слышал от своего ребе нечто подобное, воскликнут:
– А-а-а, это мы уже учили!
– Уже учили, – ласково улыбнется Мошиах. – А!
И вот эта его улыбка, и это его – а!– будут стоить дороже всех сокровищ на свете!
– Реб Иерахмиель! – воскликнул один из хасидов, – расскажите же что-нибудь такое, чтобы и нам хватило на – а!
– Не все так просто, дети мои, – задумчиво протянул реб Иерахмиель, – не так все просто. Ради этого – а! – надо изрядно потрудиться.
Дождь ударил по крыше с новой силой, и хасиды невольно придвинулись к реб Иерахмиелю. Тот опять выдержал паузу и начал.
– Пожалуй, я расскажу вам историю про постель ребе Менахем-Мендла
(Ребе Менахем-Мендл (1745- 1815), знаменитый чудотворец, основатель хасидского двора Риминов. Прямой потомок Давида бен Шмуэля а-Леви (1556–1667), главного раввина Львова, именуемого Таз по названию комментария к «Шульхан арух» «Турей заав» («Золотые столбцы»), сокращенно Таз. Ребе Менахем-Мендл с детства выделялся особым дарованием к учебе и прослыл илуем (вундеркиндом). В одиннадцать лет пришел в Межерич к Великому Магиду, затем учился у ребе Шмелке из Никольсбурга. Многие годы вел в Рош-а-Шана утреннюю молитву в доме ребе Элимелеха из Лиженска).
Произошла она давным давно, когда ребе Цви Мешурес(Цви по прозвищу Мешурес (Служка), преемник ребе Менахема-Мендла) только поступил на службу в дом ребе. Ну, какую работу могли поручить молодому служке: топить печи, подметать, мыть полы, выносить мусор. И ребе Цви выполнял все эти работы не с покорностью и опущенной головой, а с величайшей радостью. Ведь каждым взмахом метлы, каждой вымытой половицей, каждой растопленной печкой он выполнял величайшую заповедь почтения праведника.
Самой уважаемой работой считалась заправка постели ребе Менахема-Мендла. Его кровать была сделана по описанию Талмуда, в точности повторяя ту, на которой спали мудрецы. Через отверстия в массивной деревянной раме вдоль и поперек были пропущены веревки, на них уложен тюфяк из соломы, покрытый постельным бельем. Веревки потихоньку проседали, их приходилось постоянно подтягивать, а тюфяк и белье приводить в порядок.
Заправлять постель ребе Менахем-Мендл поручил одному из своих преданных хасидов. Он и только он мог прикасаться к предметам, на которых возлежало тело праведника, пока душа уносилась в горние выси. Не раз и не два ребе Цви просил хасида позволить ему взбить подушку или сменить простыню, но тот, опасаясь нарушить указание цадика, отказывался наотрез.
Одним утром ребе послал хасида отвезти важное письмо раввину соседнего местечка.
– Поспеши, – велел ребе Менахем-Мендл, – и обязательно передай его из рук в руки.
Хасид взял письмо и стал собираться в дорогу. Взглянув на солнце, он сообразил, что до полудня остается совсем немного, и он никак не успеет вернуться и проверить постель ребе для послеобеденного сна.
– Цви, – позвал он младшего слугу. – Вот твоя удача, займись постелью ребе, пока я выполняю другое его поручение. Но заклинаю тебя, не меняй ничего из существующего порядка. Утром я взбил тюфяк, постелил чистую простыню и натянул одеяло, тебе надо будет просто еще раз проверить, не смялась ли подушка, и не слежался ли тюфяк. Не дай Бог ребе что-либо заметит!
Лицо ребе Цви зарделось от восторга и гордости. Преисполненный душевного трепета, он принялся за работу, благословляя Всевышнего за выпавшую удачу. Наверное, дети мои, кому-то из вас его восторг может показаться напрасным, а?
Реб Иерахмиель замолк и обвел лица хасидов внимательным взглядом.
– Вижу, вижу, вы понимаете, но все-таки скажу. Постель это сокровенная, тайная часть человеческого существования. Подушка, одеяло и простынь хранят отпечаток души. Сведущим людям эти предметы могут рассказать очень и очень много. Постель праведника скрывает следы тайн, которыми наполняется его душа, уходящая во сне в небесные чертоги. А высшая тайна подобна пылающему угольку: факел или свечу он зажжет, а клок соломы вспыхнет бессмысленно и может устроить настоящий пожар.
А Цви Мешурес, хоть еще не был ребе, но уже понимал, что к чему и прикосновения к постели цадика стали для него величайшим откровением.
Когда ребе Менахем-Мендл проснулся, он велел немедленно позвать габая.
– Кто заправлял сегодня мою постель? – спросил ребе.
– Я точно не знаю, – смутился габай, – но думаю, что тот слуга, который делает это каждый день.
– Нет, – возразил ребе, – тут побывали другие руки. Позови ко мне хасида.
Тот к тому времени уже вернулся и, узнав, что ребе его зовет, поспешил доложить о выполненном поручении.
– Кому ты передоверил мою постель? – огорошил его цадик.
– Я …просто не успевал… вы же сами меня послали…
Ребе ничего ответил, а продолжил вопросительно смотреть на хасида.
– Простите меня, ребе, – вымолвил тот, краснея от стыда. – Я застелил постель своими руками еще утром, и только попросил нового слугу, Цви проверить, все ли на месте…
– Так это был Цви! – воскликнул ребе. – Пусть же он и дальше заправляет мою постель. Только он и никто другой.
