По следам сосланного декабриста
Ефим ГАММЕР, Иерусалим
26 декабря 1825 года в Санкт-Петербурге произошло восстание декабристов. Среди тех декабристов, кто был не казнён, а сослан в Сибирь, оказался и князь Валериан Голицын.
В городе Киренске Иркутской области, где я работал журналистом в 1970-х годах, память о нём сохранялась и мало-помалу обрастала реалиями, достоверность которых ныне невозможно проверить.
Итак…
Ким Кудесник слыл великим выдумщиком и чародеем. Знал множество потайных троп и целебных трав. Видел прошлое и будущее. В своих летописях, памятуя о наказе атамана Бугра, вел жизнеописание Киренска, – не жалел слогу ни силы ядрёной, ни цвета исконного.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
«Первые российские облака, порожденные у восточных границ Отечества нашего, устремляются в далекое странствие, чтобы нести дождь освежающий иссушенным землям Московии. Будут течь они за плечами у отрока Валериана, князя Голицына, когда оторвется он от дщери моей, светлой лицом Ольги Разумницы, и направится по цареву указу в солдатчину. Соловей поет разлуку. Не стерплю, заплачу я…»
Эти, последние слова о соловье, слетев невзначай с пера Кима Кудесника, обросли крыльями и превратились в песенные, народные, распеваемые, как мне доводилось слышать, в Сибири, в Арктике, на Урале и Дону.
Мне приходилось читать сберегаемые Татьяной Сергеевной летописи Кима Кудесника, пра-пра-деда её по материнской линии. Жизнь по ним вырисовывалась тяжкая, но Богом отмеченная, не пресекаемая из рода в род. На дальнем побеге рода своего видел он некое знамение – сиятельный знак Княжения и Святой Земли, и потому, не страшась, ввел свою дочь – красавицу Ольгу Разумницу – в опочивальню ссыльного декабриста Валериана Голицына. Ким – единственный грамотей – был приставлен к нему в услужение до прибытия гувернера грека Василия Лазова, отправленного из семьи с запасом книг в край невероятной отсталости. Где, как явствовало из письма Валериана, – жило всего семьсот человек, и все они такие дремучие, что не с кем перекинуться словом, разве что с Кимом Кудесником, которого жены сосланных товарищей по несчастью обучили даже французскому. В остальном, никаких развлечений. Слово «театр» звучит для них абсолютно абстрактно. О существовании библиотек понятия никакого. Правда, кое-кто кое-когда мог кое-как кое-что о них слышать, но во имя чего ими пользоваться никто представления не имел.
Столь образное описание времяпрепровождения в Киренске, понятно, вызвало панику в княжеских покоях. И гувернер Василий Лазов, с деньгами, домашней библиотекой и двумя крепостными был по возможности скорее снаряжен в дальнюю дорогу. На перекладных он добрался до Иркутска, представился губернатору. И попросил разрешение поселиться в Киренске у своего воспитанника князя Валериана Голицына.
Губернатор боялся выглядеть снисходительным по отношению к государственным преступникам. Поэтому он пообещал Василию Лазову обратиться с запросом к генерал-губернатору всея Восточная Сибирь. А пока суть да дело, поинтересовался: как это отпрыска высокочтимой фамилии князей Голицыных занесло в вольнодумцы? На что грек Василий Лазов, умеющий перекидывать воздушные шары с больной головы на здоровую, ответил приблизительно так… «Никакой бес не попутал молодого князя Валериана, а просто-напросто он из уважения к человеческому достоинству и вольности записался в северное общество. К этому его побудило, по его показаниям, данным на допросе, что он заимствовал свободный образ мыслей от чтения жарких прений в парламенте тех народов, кои имеют конституцию, а также от чтения французских, английских, немецких и итальянских публицистов». Если же быть абсолютно точным, следует добавить следующее: в общество молодого князя Валериана принимал Александр Викторович Поджио, итальянец по происхождению, чей отец переселился в Одессу вместе с отцами-основателями города герцогом Ришелье, Ланжероом и де Рибасом.
Дав исчерпывающую информацию губернатору Иркутска, Василий Лазов стал ждать милостивого соизволения на проезд в Киренск. Ждать пришлось долго. Ибо и генерал-губернатор по известной каждому русскому чиновнику причине не отважился взять на себя ответственность. Он перекинул решение вопроса-заковыки на всесильного тогда Бенкендорфа. Отправил фельдъегерской скоростью в столицу-матушку засургученный пакет, и лишняя забота с плеч долой. А то, что тем самым дозволял Киму Кудеснику и его дочери Ольге скрашивать одиночество молодого князя, не отягощенного семейными узами, его мало волновало, ибо старик губернатор пребывал в полном и, следовательно, приятном, неведении на сей счет любви и гривуазных шалостей.
Получив послание из Иркутска с доносительного характера припиской, что грек Лазов, упредив высочайшее решение, самовольно направился в Киренск, всемогущий шеф жандармов тоже не сподобился на волевой поступок. И обратился к Николаю Первому. Царь потребовал обстоятельных разъяснений у Натальи Ивановны Голицыной, матери декабриста.
«На вопрос по какому случаю грек Лазов находится в Киренске объясняю, что более 20 лет он жил у нас в доме как друг и по собственной своей привязанности к нам и детям нашим просил согласия ехать в Киренск, т.к. от правительства не было запрещения на въезд и жительство в оных городах свободного состояния людям. Мы не только не отказали ему в том, но были совершенно уверены, что он не допустит нашего сына впасть в пороки, которые еще могут усугубить его положение».
На письме княгини Натальи Ивановны царь Николай Первый поставил собственноручно резолюцию: «Крепостных отправить в Россию, а греку разрешить остаться в Киренске».
Но было уже поздно. Лазова, чтобы не морочить себе голову перепиской с высокостоящими начальниками, спровадили восвояси, из Сибири – куда подальше на запад. А в 1829 году, когда Ольга была на девятом месяце, и Валериана Голицына выслали из Киренска. По указу императора его откомандировали в действующую армию, на Кавказ, в унизительном для князя звании – рядовым…
А Ольга?
Ольга родила сына, дала ему по отцу имя – Голица. Таким образом – не зря ее величали Разумницей! – заложила и для детей сына своего, внуков да их потомков, славную, от роду положенную им фамилию – Голицыны. И еще оставила она им всем, как в наследство, песню Кимову – колыбельную женского сердца: «Соловей поет к разлуке. Не стерплю, заплачу я…»
