Скончался композитор, автор-исполнитель и геолог Владимир Туриянский – один из патриархов бардовской песни. 21 августа ему исполнилось 89 лет
Владимир Львович Туриянский — советский и российский поэт, композитор, бард, радиоэлектромеханик, геолог, указано в соответствующей статье Википедии.
Он родился 21 августа 1935 г. в Москве, в семье экономиста-производственника. Отец был репрессирован в 1937 г. и погиб в одном из лагерей ГУЛАГа под Интой. После этого будущий бард с матерью и сестрой были сосланы в Казахстан, где жили до конца Великой Отечественной войны. В 1946 г. семья поселяется в поселке Струнино Владимирской области (за 101-м километром).
Владимир поступил в Московский институт культуры, но проучился лишь до третьего курса, а затем отправился с геологической экспедицией в Сибирь. По его признанию, только жизнь в далёких экспедициях на севере и востоке СССР позволяла хотя бы на время избавиться от реалий советской системы.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Начав эту работу, Туриянский становится радиоэлектромехаником шестого разряда СГРЭ, наладчиком геофизической аппаратуры. Участвует во многих геологических экспедициях на Крайний Север, в Западную и Восточную Сибирь. Работает электромонтёром, коллектором, радистом, грузчиком, слесарем.
С 1959 года начал писать песни, преимущественно на свои стихи. Исполнял свои сочинения, аккомпанируя себе на семиструнной гитаре (гитару начал осваивать, ещё живя на поселении, учась у освободившихся зеков). В начале своей песенной карьеры играл в качестве аккомпаниатора в октете Ады Якушевой.
Первая песня — «Кабестан» (1959) на стихи Бориса Стругацкого из книги «Страна багровых туч». Многие песни рождались в полевых условиях экспедиций. Свой день рождения Туриянский чаще всего встречал в экспедициях и в таких случаях старался сделать себе подарок в виде новой песни. Наиболее популярными песнями Владимира Туриянского стали «Монтана», «Геофизическое танго», «Старая сказка», «Откуда начинается река», «Мы зачем-то сбежали из тёплых квартир», «Яна, Индигирка, Колыма».
Выпускались его диски, компакт-диски и компакт-кассеты, книги стихов. Уехал в Германию в 2000 г. Вернулся в Россию и вплоть до кончины жил в Москве.
* * *
На сайте evrey.com в свое время был опубликован материал Шейны Моргенштерн "Право быть собой", — лучший из посвященных Владимиру Туриянскому. Поминая барда, есть смысл познакомиться с этим текстом.
… В Иерусалиме в 1995 году готовили гала-концерт бардовской песни. Предполагалось, что для участия в нем в Израиль приедут барды из России, Германии и США (свои, израильские, тоже, разумеется, выйдут на сцену). Общий список составляли по «кандидатурам», предложенным менеджерами из соответствующих стран.
Изучив российский список, один из иерусалимских организаторов концерта, позвонил мне:
— Тут они включили Владимира Туриянского, — сказал он. — Многих опрашивал. Никто из наших о нем ничего не знает… Тебе это имя о чем-то говорит?..
Еще бы! Песни Володи в авторском исполнении я слышала не только со сцены, но и в узком кругу, в дружеских компаниях, в том числе — и у себя дома. В те времена, когда этот песенный жанр официально был под глухим запретом и знали о его существовании лишь немногие посвященные. Да и я тогда, готовая бесконечно слушать песни Туриянского, о «жанровых классификациях» вообще не думала. Просто очень любила музыку и поэзию. В Володиных песнях было и то и другое. Он виртуозно играл на гитаре, приятным голосом пел. А стихи его звучали откровением. И все вместе, окрашенное обаянием его личности, воспринималось слушателями как неспешный разговор по душам…
Организатора иерусалимского фестиваля я, сразу скажу, убедила. Туриянский приехал в Израиль. И вот на сцену иерусалимского концертного зала «Жерар Бахар» один за другим стали выходить авторы-исполнители. Когда на сцене появился Володя, в зале воцарилось молчание. Но — лишь на несколько первых минут. Потом по рядам прокатился возглас удивления:
«Да это же песни нашей молодости!».
Туриянского «узнали» по его песням. Охваченная воспоминаниями, публика начала ему подпевать. Песни Володи возвращали в незабываемые дни юности, когда…
Мы жили от вокзала до вокзала,
А по весне, когда растает снег,
Мы уходили вверх по перевалам,
И пили воду безымянных рек…
Володя, несомненно, входит в группу бардов «первого эшелона» — в одном ряду с Берковским, Городницким, Сухаревым и т.д. Почему же их имена у всех на слуху, а фамилия «Туриянский» у многих стерлась из памяти? — спрашивала я себя.
На этот вопрос, наверное, много ответов. И потому, что Володя — очень скромный, тихий человек. И потому, что он периодически надолго «исчезал», по многу месяцев «бродяжничая» с экспедициями. И потому, что никогда не числился в рядах борцов за право свободного творческого самовыражения. Единственное право, которое его всегда по-настоящему заботило и заботит в жизни, это — «право быть собой». И за него Туриянский заплатил немалую цену. В одной из песен он так и скажет об этом:
«…За право быть собою заплатили. И пели все, что нам хотелось петь».
В жанре авторской песни Володя, пожалуй — непревзойденный «мастер пейзажа». Природа — центральный персонаж большинства его произведений. Сливаясь с ней, он черпает из ее красоты «арифметически» точные поэтические метафоры, вводя слушателя в круг собственных ощущений. Таких примеров из творчества Туриянского можно было бы привести множество.
Седой рассвет туманной ватной лапой,
Сотрет хрустальные следы,
От света звезд,
Исчезнувших когда-то,
В продрогшем тусклом олове воды.
Природа для Володи — вдохновение, расцвечивающее особыми красками звучание его гитары. И — инструмент для разговора о жизни. О радостях и боли. О мгновениях счастья и о трагедиях, которые ему довелось пережить.
В архангельских лесах осенняя пора,
Желтеет лист берез, краснеет гроздь рябины.
И в солнечных лучах — волшебная игра,
Как будто строчкой слез прошитой паутины…
Поэтически метафоры и звуковые интонации настолько выразительны, что вслед за автором и исполнителем песни оказываешься на «месте действия», окидываешь мир его глазами. И вот — следующая строфа, хотя это как будто бы все еще осенний «пейзаж», легкими акцентами сообщает тебе, что ты попал не в безмятежное «царство», но — в юдоль тревог:
Еще нет пенья вьюг, но вот над головой,
Не ведая границ и тяжести закона,
Уже пошёл на юг изломанный конвой
Неподконтрольных птиц под серым небосклоном…
Разговаривал Володя мало и неохотно. Предпочитал петь. В гости (было это давно, когда мы еще жили в Москве) обычно приходил с гитарой. И никогда «не отнекивался». Напротив, если собравшиеся стеснялись просить (чтобы не подумал, что пригласили «развлекать публику»), он сам спрашивал у хозяйки (или хозяина) дома: «Ну, что тебе спеть?».
Пишут о Туриянском нечасто. Оно и понятно: он все написал о себе сам. Есть у него, например, стилизованная под городской фольклор песня о собственном происхождении.
«Мой дед Григорий родом из Одессы», — поет он об отце матери.
И еще о нем же:
«Дед выстроил у моря халабуду / с еврейским здравым смыслом, без затей…».
И дальше — об отце:
«А папа, Лев Абрамыч, был из Польши…».
Владимир Туриянский отца своего не помнит. Потому что на годы его раннего детства выпали мрачные события советской истории, когда у кормила страны стоял, как сказано в той же «автобиографической» песне, «товарищ Сталин — «наш родной Отец».
…И по этапу двинулись: врачи,
баптисты, прокуроры и эсдеки,
крестьяне, работяги, скрипачи,
князья, народовольцы — словом, «зеки».
Их всех не сосчитать. Ответ простой:
мы знаем, кто играл в игрушки эти.
И Лев Абрамыч сгинул под Интой…
Отца арестовали в 1937-м, когда Володе было всего два года. О его гибели семья узнала лишь через годы. А тогда, вскоре после его ареста, семью «врага народа» выслали в Казахстан.
Горькая обида на несправедливость реальности осталась в сердце Туриянского на всю жизнь, выплескиваясь в его «лагерную лирику».
…Ловить шаги охраны на посту,
Следить, как меркнет свет в глухом оконце,
И как, последний раз блеснув на солнце,
Погаснет паутинка на лету.
Считать шаги, и по диагонали
Пространство клетки мерить, а к утру,
Услышать крик вороний на ветру,
И звон ключей, и скрип дверей в централе.
Туриянский все примеряет на себя. Иначе не передать палитру людских переживаний и не найти отклика в сердцах тех, кто ничего подобного не изведал.
Впрочем, во многих его песнях, в том числе, «лагерного» цикла — несколько смысловых слоев. В том же процитированном здесь стихотворении о застенках проступает образ советской действительности. Прочитываясь с первой его строки — «Бывает так: бессрочный арестант…». Что ж, сама жизнь, а точнее — советская власть, с раннего детства зачислила Туриянского в разряд «гонимых».
Его детство и отрочество прошло в Кустанайском крае, вдалеке от Москвы. Не будь этой ссылки, все в его судьбе могло сложиться иначе.
В родные края средней полосы семья вернется только в 1946 году. Да и то — не в Москву, а на 101-й километр, в поселок Струнино Московской области. Там Володя окончит школу. Оттуда отправится на армейскую службу. «Черные» дни, казалось бы, давно отлетели в прошлое. А над семьей все еще незримо нависало «сталинское проклятие». О своих детских и отроческих годах Володя расскажет так:
Мы — дети «александровских слобод»,
«Врагов народа» и сырых подвалов,
Очередей и сталинских «свобод»,
Теплушек и задымленных вокзалов.
После смерти «вождя народов» по стране Советов прокатилась волна реабилитаций. Реабилитировали «посмертно» и Льва Абрамовича Туриянского, Володиного отца, а, значит — и всю семью. Стерли, наконец, «пятно» — можно было вернуться в Москву, можно было учиться в высшем учебном заведении. Володя тут же этим воспользовался и поступил в Московский институт культуры. Но обретение «свободы» обернулось иллюзией.
Через годы, мысленно возвращаясь к тем временам, когда на восстановление человеческого достоинства возлагались большие надежды, Туриянский напишет:
Я реабилитирован навек,
я эту справку в рамочке повесил…
Гуляют вьюги, заметает снег,
над мертвым лагерем ни говора, ни песен.
И вот теперь у света на краю,
где под ногами мечется поземка,
на белой зоне у ворот стою…
О жизни в советском отечестве он скажет:
Радость нам вливают внутривенно и подкожно,
если нету мяса — это не беда.
Ох, как нас упрятали — крепко и надежно —
в эти бастионы мира и труда!
Он снова ощущает себя «за решеткой». Только теперь ему ясно: внутри «забора» — бескрайние просторы всей страны:
Бежать… Куда? Одно и то же,
И там, и здесь, напев простой.
Ведь так до жути все похоже —
До буквы, строчки, запятой.
И от трибуны до кружала
Доносы, ложь, вода речей…
Моя родная сверхдержава
Чинуш, торговцев, трепачей…
Хоть и говорил Туриянский в своей песне, что «бежать» некуда, он все же искал пути освобождения. С третьего курса института он совершает свой побег — уходит с геологической экспедицией в Сибирь, в глухомань — туда, где законы устанавливает природа. Идею получить высшее образование он оставляет навсегда. Осваивает рабочие специальности — слесарь, радиомеханик, электромонтер, наладчик геофизической аппаратуры. И — странствует, уезжая то на Крайний север, то в сибирскую тайгу. С геологами или геофизиками. Где-то в глубине души боль остается, но ощущение свободы и самодостаточности, наконец, приходит к нему. Приходит осознание того, что, говоря его же словами:
«В наш век лихой нам нужно так немного:
Улыбку друга, ветер над листвой».
Оценивая прожитое и пережитое, Туриянский в одной из своих песен скажет:
Я жадным не был в жизни никогда,
Друзьями беден не был никогда,
А годы, как веселая вода,
Бегут сквозь руки.
Но, если жизнь мне повторить опять,
Я ничего не стану в ней менять…
Потому что понимает: истинная свобода, истинное счастье живут внутри человека. И, если удается человеку подобрать к ним ключи, внешние обстоятельства потеряют власть над этими ощущениями.
