Шире, мать его, между горсправкой и библейским пророком, а в финале — переселение eвpeйских душ в заброшенное поселение гномов-каббалистов
Как и тысячи других репатриантов, мы покидали родные берёзки через Шереметьево — в простонародье, если кто помнит, "Шире, мать его".
И, как полагается, несли на себе не только груз судьбы, но и весь гардероб за последнее десятилетие жизни.
Вдобавок к чемоданам и баулам на нас были надеты двойные, а то и тройные комплекты одежды — боялись перевеса ручной клади, за который нужно было платить валютой.
Я, например, кроме футболки и рубашки, был упакован в куртку, а поверх оной — в дубленку. Дублёнка, к слову, в Израиле так ни разу и не пригодилась. Разве что если бы я хотел устроить в ней тепличку для кактусов.
В очереди на посадку за нами пристроился рейс на Дамаск.
За мной стоял арабский студент, видимо, обучавшийся в Советском Союзе. Этакий денди ближневосточного разлива: верблюжье пальто цвета недозрелого апельсина, мохеровый белоснежный шарф до пола.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Оглядев с подозрением наш семитский табор, он спросил меня:
— А куда этот рейс, брат?
— На Тель-Авив, брат, на Тель-Авив! — сказал я, а затем добавил, лукаво усмехнувшись. — До новых встреч, БРАТ!
Мысленно в этот момент я давил его своим танком с "Магендавидом" на бронированной башне, а на заднем плане оркестр ЦАХАЛа исполнял бодрый боевой марш в стиле «Хава Нагила»…
В самом самолете, крайне плотно утрамбованном репатриантами и портяночным духом покидаемой отчизны, прямо за нами разместилась пара среднего возраста.
Глава семейства, импозантный мужчина в галстуке ответственного советского партработника, почему-то решил, что я, как минимум, являюсь чем-то средним между горсправкой и библейским пророком.
— Молодой человек, скажите честно, а правда, что в Израиле всех без исключения новоприбывших заставляют обрезаться? — с плохо скрытым ужасом спрашивал он меня.
— Правда, но только женщин, — на полном серьезе, с каменным лицом, ответил я, подразумевая юмор и ничего более…
Мужчина с явным сожалением посмотрел на объемистый живот своей супруги.
— Молодой человек, а как вы считаете, учитывается ли стаж членства в КПСС при распределении средств в корзине абсорбции? — продолжал нудить он.
— Просто стаж Членства, без партии, но только при одобрении Центрального раббанута! — продолжил я свой стеб, выдержав театральную паузу, считая себя чрезвычайно веселым и находчивым.
Мужчина озадаченно теребил одинокий, но длинный кустик на своей лысине, видимо прикидывая дебит и кредит…
Жена, извлекая судок с котлетами с видом женщины, познавшей всю подлость человеческой природы, процедила:
– Что я тебе говорила, Левик? Нельзя быть таким честным — это вредно. Всё сдал, всё подписал, всё зарегистрировал. Теперь, считай, мы вне кашрута. В раббанут нас не возьмут… Ни с Членством, ни с Партбилетом.
Прилетели. Я выхожу из самолёта и первое, что думаю — это розыгрыш. Ну не может быть, чтобы Израиль выглядел как караван-сарай где-то в Самарканде в час пик после стихийного бедствия. Вокруг бурлит, кричит, давит и размахивает руками какой-то экспрессивный бедлам — смесь восточного базара, футбольной трибуны и детского утренника в аду.
Галдящая и горланящая толпа вокруг меньше всего напоминала милых местечковых евреев, которые, согласно книгам Шолом-Алейхема, должны тихо обсуждать Талмуд и застенчиво попивать чай с гефилте фиш вприкуску.
Местами казалось, что вот-вот начнётся массовый мордобой, но… ничего подобного.
Слезшие с самолета, слегка очумевшие от первого свидания с незнакомой родиной, репатрианты с недоумением взирали на эту ближневосточную экспрессию.
Шок номер 1 – эти собравшиеся вокруг грузины, африканцы, узбеки и арабы были мало похожи на евреев.
Шок номер 2 – морды никто бить не собирался, люди просто общались. Но громко. Очень-очень громко.
Местное еврейство, привезшее советское еврейство на деньги мирового еврейства, встречало нас в лице молодых сисястых девушек с комсомольским задором в глазах и пластиковыми израильскими флажками в руках, пылко и азартно исполнявших «Хава нагила».
Видимо, для того, чтобы воскресить наш энтузиазм, благополучно почивший на подлете к Тель-Авиву.
Их широкие радушные улыбки, казалось, говорили:
«Идите в жопу, дорогие братья и сестры!».
Шофер такси, которому я на своем корявом английском выпускника советского медвуза предложил закурить бережно вывезенный из Империи «Космос», выхватил пачку у меня из рук, брезгливо наморщил мясистый нос, обнюхивая сигареты чуть ли не на расстоянии вытянутой руки и затем, прямой наводкой… снайперски отправил их в урну.
— Брат, — сказал он на русском, с тяжелым грузинским акцентом, — мы, конечно, слышали и читали в прессе как мучаются евреи в Советском Союзе, но чтобы настолько… Брат, кури теперь только такие карошие сигареты!
И протянул мне пачку «Marlboro».
Кстати, стоит отметить, что это была первая и последняя халява, обломившаяся мне в Израиле.
Ну… если не считать бесплатный старый добрый культурный шок.
Радушный таксист вез нас ночью через всю страну в далекий северный город Цфат. О городе мы знали немного, единственным примечательным фактом для нас являлось наличие там родственников, согласившихся нас приютить на несколько дней.
Стояла тьма. Не просто темно, а тьма египетская — та самая, что в Библии. Настолько густая, что можно было пальцем ковырнуть и мазать на хлеб.
«Куда ты, нахер, нас привез?!», — шепчет мне жена, любуясь окружающим пейзажем постапокалипсиса. Дочка посапывает у неё на коленях, совершенно не осознавая, как резко изменилась её биография.
Грузин, посматривая в зеркало заднего вида, одобрительно усмехался.…
И вот мы в Цфате. Нас встречает воющий ветер, одиночные фонари и голоса бездомных собак, которые явно не рады нашему приезду. По атмосфере — не город, а заброшенное поселение гномов-каббалистов.
Света в окнах нет. Людей нет. Даже тараканы, кажется, эмигрировали в неизвестном направлении.
Номера домов — это вообще отдельный квест. Дом номер 19 может находиться в одном районе, а номер 20 — в другой временной реальности. Это Израиль, детка. Тут даже почтальоны бросают работу на третий день от безысходности.
При входе в квартиру обнаруживается белая болонка с пестрой кипой на голове.
«Жучка приняла гиюр!», — гордо сообщает хозяин…
И вот тогда я понял: да, мы дома. Только теперь всё по-настоящему будет по-другому.
В хорошем смысле…
Наверное…
Заголовок и подзаголовок даны редакцией
