Кривляки-упыри из подземелья выходят на свет – и будут маршировать, выбрасывая руку в известном жесте, который, ещё до Гитлера, придумал итальянский эстет Габриэле Д’Аннунцио. Фашисты всех мастей несут этот жест, неведомый Шекспиру, по чужим и своим дорогам
Инна ШЕЙХАТОВИЧ
Фото: Даниэль Камински
В театре «Габима» Моше Кептэн и Мири Лазар в четыре руки поставили перелицованную пьесу Шекспира «Венецианский купец». Получился гибрид. Воляпюк. Странное зрелище. Только искусственным образом можно указать в качестве автора пьесы великого драматурга Шекспира. В спектакле нет никакой Венеции, никакого XVI века. Всё происходит в Германии, в Берлине. В холодном доме-склепе вдовы Шейлок. Тут же и кабаре, и суд. Кабаре без публики, пошловато-истеричное, и рычащее, будто судорожно пляшут вампиры-извращенцы. Колготки в сеточку. И призрак Джоэла Грея, персонажа фильма «Кабаре». Правда, совершенно неясно, для чего он тут…
Цифры над сценой меняются. 1933… 1934… 1939… Над сценой пошёл мелкий снег. Или это, возможно, только я так подумала, а на самом деле режиссёры имели в виду нечто иное – пепел, или клочья тумана истории? Догадайтесь сами. По длинному помосту, который по ходу действия уже был столом, постелью Порции и Бассанио, залом суда, и нёс прочие нагрузки, — с маленькой сумкой идёт вдова Шейлок. В мрак, в смерть. Спектакль, казалось бы, о ней, — ростовщице суровой и гонимой, которая желала мести больше, чем возвращения долга по векселю.
Кривляки-упыри из подземелья выходят на свет – и будут маршировать, выбрасывая руку в известном жесте, который, ещё до Гитлера, придумал итальянский эстет Габриэле Д’Аннунцио. Фашисты всех мастей несут этот жест, неведомый Шекспиру, по чужим и своим дорогам.
Разумеется, всегда можно выстроить действие и встроить в него символ, при этом соединяя всё, что угодно, с чем угодно. Просто следует дать себе волю, и не сдерживать полёт воображения. В произведения Гомера намешать тему научно- технического прогресса, в произведения Шиллера — канкан и барабашек. Искусство – это же область свободы. А «Венецианский купец» — многогранная и даже многоплановая пьеса. Она открывает простор для необычных и абсолютно полярных трактовок. Разброс прочтений. Это, в сущности¸ можно сказать о каждой бессмертной пьесе. Но в случае с «Венецианским купцом»» дуализм особенно ощутим. Споры и противоречивые аргументы звучат и над страницами классического текста, и в театральных фойе. Например, фильм с Аль Пачино стал некой апологетикой жестокого ростовщика. К слову, Аль Пачино сыграл Шейлока в той же концепции – и в спектакле на Бродвее.
Театр «Габима» создал эклектический спектакль. Версию-параболу. Куда творцы попытались внедрить все мыслимые аспекты вместе и сразу: Холокост, пляски и запретные развлечения в ночном клубе, «Интернационал», постельную сцену сильной женщины Порции и инфантильного парня Бассанио, комические эпизоды с наклеенными усами, бессердечие униженной и чудовищной вдовы Шейлок… В этом водовороте безудержных попыток создать нечто многозначное с помощью анахронизмов, глупостей и неорганичных отсылок даже не возникает резонный вопрос: почему шекспировский Шейлок стал женщиной? Но есть и гораздо большие странности. Ну, скажем: почему не изменили название инсценировки, если уж изменили всё и вся? Можно же было назвать спектакль «Шейлок», или «Тучи над миром», или ещё как-то извратиться. Шекспир уже не станет возражать, не выразит неудовольствие, не стукнет кулаком по столу директора «Габимы» — замечательного, поистине героического Ноама Семеля.
У нас появился Шейлок – женщина, и это не сенсация. Уж столько раз твердили миру, что женщина может с успехом играть мужские роли. Играла Сара Бернар Гамлета, Ида Рубинштейн — святого Себастьяна, Женя Додина — Ричарда Третьего. Шейлок – вполне достойная роль для Ханы Ласло, любимой всем Израилем блестящей актрисы. Её триумф на кинофестивале в Каннах в 2005 году стал предметом национальной гордости нашей страны! И она хороша даже в этом густом вареве по мотивам Шекспира.
Поначалу Хана Ласло — Шейлок долго сидит за длинным столом. Такой стол (да простят меня поклонники сценографа Эрана Ацмона!) где только не возникал. И там возникал, и тут. И узнаваемо, и повсеместно. Он — уже клише. Если включить метафорическое мышление и вспомнить культурные коды, то можно предположить, что это крыши бараков или путь вечного еврейского изгойства, Крыши, скрипачи, ветер в лицо – неизменные атрибуты неудачных спектаклей на еврейскую тему, — добавлю я.
Хана Ласло ведёт свою линию деловито, без звёздной многозначительности. Она органична в сценах с партнёрами, внутренне наполнена. Ей не очень легко существовать в режиссёрской концепции, у неё практически нет поддержки. С ней плохо монтируются парни из кабаре — гибкие и зловещие антисемиты, Антонио (Игаль Саде), с его благообразным лицом и звериной ксенофобской сутью, и инфантильная бесцветная Джессика (Аяла Шило). Вот большая актриса Ласло и повествует свою историю одна. И когда я увидела её на помосте в финале, идущую, как намекает вся атмосфера, световая палитра и звукоряд, на смерть, моё сердце сжалось. Катарсис? И да, и нет. Режиссёры просто использовали те составляющие, которые работают всегда. Всегда воздействуют на еврейскую многострадальную душу. Неизбежно. Неизменно. А больше ничего не нашли.
Тема Шейлока, драма Шейлока не получилась. Не стала убедительным театральным фактом. Комедия-сказка с таинственными ларцами Порции и её выбором жениха, история служанки Нериссы, и терзания другой служанки, которая не может решить, как правильнее: остаться с еврейкой или бросить её, и нелепая сцена суда, и ледяной, кажущийся ряженым дож, — все эти элементы действия распадаются. Сюжетные линии разностильны, будто недодуманы или недосказаны.
Порция в трактовке Даны Ивги саркастична, решительна, эмансипирована. Это волевая и не очень романтичная дама, и она выглядит вполне современной. Эта Порция – как порция реализма и рационализма.
Грациано, слуга влюбленного в Порцию Бассанио, в исполнении Алекса Крула, — просто радуга, свежая родниковая вода. Сверкает, греет душу, всерьёз украшает спектакль. Хорош и Лоренцо – Виталий Фридланд. Актёр сумел на весьма скромном и недоговорённом материале создать образ, выстроить характер персонажа.
Перевод Дори Парнаса вполне приемлем, музыкален. Автор пролога и эпилога Нога Ашкенази, вероятно, понимает толк в прологах и эпилогах. Но рядом с текстом Шекспира ей трудно…
Художник по костюмам Авиад Арик Херман тоже, скорее всего, обладает соответствующими знаниями и навыками. Хотя в данной художественной конструкции это не выглядело очевидным. Костюмы — будто со склада; вроде и ничего, но какие-то приблизительные…
Классической постановки не вышло, новации тоже не впечатляют. Получился очередной, рядовой спектакль на тему Холокоста. А вот «Интернационал» навеял воспоминания. И от вида кирпичной кладки дома-тюрьмы Шейлок, от разностильных стульев и бледных ламп у меня стало пусто на душе и тревожно. И этот аккорд так и остался в моей памяти после спектакля «Габимы».
«Гамлет, девочка моя…» | ИСРАГЕО
