Секта весёлых идиотов на заре туманной абсорбции, жар-птица, она же оф ба гриль, и Штирлиц на тель-авивском балу
В молодости друзья заводятся быстро. Не потому что ты такой уж душка — просто у всех тогда голова ещё свежая, тревог минимум, и кажется, что жизнь обязательно будет только лучше. Ну а если и хуже — то уж точно не с нами.
В общем, мышление гибкое, тревожности ноль, и, в целом, присутствует лёгкая стадия коллективной наивности.
Я был как раз таким — наивным оптимистом с вечно хорошим настроением.
Ко мне липли такие же беззаботные и слегка странноватые типы. Мы не анализировали характеры, не сопоставляли ценности — просто становились “своими” буквально за одну посиделку.
Главное — чтобы человек был не скучный и ржал над теми же глупостями, что и ты.
Мы, конечно, местами были слегка недоразвитые и отчасти инфантильные. Но это и было наше главное достоинство.
Мы не думали ни о будущем, ни о последствиях. Просто жили. И очень радовались жизни. А если кто-то пытался нас образумить — смотрели на него с недоумением. Мол, ты чего, жизнь-то одна.
Это были отличные ребята, каждый по-своему хорош — задорные, любознательные, весёлые. Но когда мы собирались вместе, это была уже адская смесь — комбинация, производившая на окружающих чисто термоядерный эффект.
Имена в моем тексте я немножко видоизменю, все эти ребята давно стали уважаемыми докторами, отцами семейств, обзавелись пузиками, а некоторые даже полысели.
Обычные, гребаные метаморфозы, свойственные нашему возрасту.
Но каждый раз, когда я вспоминаю те времена, я вижу нас такими, какими мы были в середине 90-х: молодыми, стройными, с пышными шевелюрами и огнём в глазах.
Итак, первым номером — Дим.
Коренной москвич, из профессорской семьи. Рафинированный интеллигент — в самом лучшем смысле этого слова.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Но с одной особенностью: свои блестящие мысли он предпочитал выражать не менее блестящим матом.
Незнакомцы — особенно незнакомки — при этом шарахались, с ужасом крутя головами в поисках источника ругани, которая никак не вязалась с аристократичным денди, её изрекающим.
Этакий Атос, граф, волей рока заброшенный не в светский Париж, где ему самое место, а в занюханный Кирьят Хаим — или, как он сам выражался (пардон), Кирьят Хуим.
Второй номер – Морди.
Ватик, привезенный ребенком в алию 70-х из Черновиц, что, безусловно, сказалось на развитии его личности и закалило характер.
Громкий, фееричный, подвижный, знающий всё обо всех и обо всём. И, кстати, его знали все. Без исключения.
Даже лютые крайотские и хайфские арсы знали Морди.
— Мои лучшие школьные друзья были Бускила, Амсалем и Бузагло! — заявлял он.
И не требовалось уточнений: образы, которые вызывали эти фамилии, говорили сами за себя.
Третий персонаж — это я.
Провинциал с замашками столичного сноба, остроумный, с богатой мимикой и гипертрофированным чувством собственного достоинства.
Увы, бабник. Но, как единственный женатик в нашей троице, сильно от этого страдающий.
Впрочем, страдания мои никого особенно не трогали — ни жену, ни друзей, этих счастливых и вольных ходоков.
Морди и Дим работали с моей женой в одной крупной клинике.
Я же был дремучим частником, целыми днями варился в собственном соку: только пациенты, только job, даже без обеда.
Мои будни скрашивали друзья.
В середине смены раздавался звонок (о, благословенная мобильная связь!), и Дим на другом конце линии сообщал:
— Есть новый классный анекдот! Свежак из Москвы!
— Я работаю, не могу говорить… — полупридушенно шипел я.
— Сука, я же забуду! — раздражённо бросал он и отключался.
Минут через тридцать звонил Морди:
— Я вчера “выходил” с одной… Ты хочешь гирса кцара или гирса арука? — мурлыкал он от удовольствия.
— Никакую! У меня пациент! — сокрушённо шептал я.
— Было, — мстительно бросал Морди и вешал трубку, оставляя меня в мучительных раздумьях с кем он "выходил" и что у них "было"…
Так происходило почти каждый день. Но иногда по вечерам мы отрывались — по полной.
Тут надо признаться, я был законченный домосед, по хорошей британской традиции "мой дом — моя крепость". Угнездив свой усталый тухес на диван, я не был готов поднять его ни за какие коврижки.
Друзья знали об этой моей слабости, поэтому, выслушав по телефону мои вялые отмазки про усталость и отсутствие настроения, просто по очереди заезжали за мной, не оставляя мне выбора.
Без шансов. Без вариантов.
С воплями "Все устали! У всех нет настроения! " меня транспортировали развлекаться.
Обычно мы ехали в какой-нибудь паб, стараясь не повторяться.
Как-то раз, когда внезапно наша компания укрупнилась и разрослась до пяти машин, забитых под завязку, мы решили поехать в новую, недавно открывшуюся точку досуга.
Во главе нашей колонны ехал Дим, показывая нам дорогу. Но на центральной клумбе (круговое движение) в его родном Хуиме с ним приключился короткий приступ амнезии – он забыл, куда надо ехать…
Теперь представьте себе удивление, перерастающее в ярость у местных аборигенов – пять автомобилей выезжают на центральную и самую оживленную улицу и принимаются двигаться по кругу, стопоря все движение в городе. Все водители внутри при этом дружно и радостно ржут – к тому времени мы осознали, что произошло.
Сигналы, крики, хаос. Кто-то уже орёт:
— Что это за цирк?! Русим – мэфагрим!!!
А вся наша "секта весёлых идиотов" уносится в ночь. Дим, наконец, вспомнил дорогу…
Больше всего мне нравилось ездить вместе с Морди.
Он очень живо воспринимал и комментировал русскую попсу, играющую на кассетнике в моем автомобиле:
— Я правильно понял? Жар-птица – это оф ба гриль?! – изумленно спрашивал он, не понимая, чему так радуется исполнитель.
Или:
— Какая грустная песня! – сокрушался он. На кассете играла дебильно-радостная композиция "Миражи, миражи".
— Почему?! – изумлялся я.
— Ну как же, — уныло говорил Морди, — Она поет "Не ражи, не ражи"! Типа… чтоб не рожать. … Это что, про аборт?
У него были странные отношения с русским языком. Девушек с красивой попой он называл "равнобёдренные", а с пухлыми губами "губом шлёпистые".
Морди знал всякие удивительные места “насчёт покушать и немножечко выпить”.
Он изучал медицину в Бухаресте, чем объяснялась его страсть к румынской кухне.
Как-то раз он повёз меня в Нижний город Хайфы, многозначительно заявив:
— Пора тебе покушать КОСТИЦУ…
Кто-нибудь пробовал костицу по-румынски? Это чистый жир на ребре, с символическим количеством мяса. Некошерная гастро-бомба, вызывающая как минимум, заворот кишок.
Что, собственно, и случилось со мной примерно через час после выхода из популярной румынской забегаловки.
— Экий ты нежный, — осудил меня Морди.
А потом, приободрившись, утешил:
— Ничего. Завтра поедем туда же — кушать МАМАЛЫГУ!
Иногда мои друзья выходили в свет без меня. На охоту.
Они были молоды и свободны.
Я тоже был молод… и женат.
В такие вечера я становился особенно мрачен и задумчив — до такой степени, что даже у жены просыпалось сочувствие:
— Не страдай, пожалуйста, — участливо говорила она.
— Я бы тебя отпустила, но не положено, — добавляла супруга и успокаивающе гладила меня по голове, одновременно подсаживая на колени нашу маленькую дочку.
Однажды, в один ветреный и дождливый вечер праздника Пурим в нашу входную дверь позвонили.
Я пошел открывать дверь, предварительно заглянув в глазок. Он был закрыт снаружи. Вооружившись на всякий случай увесистой обувной ложкой, я открыл дверь и обомлел…
На пороге стоял Дим в полном парадном мундире офицера СС, с кожаным ремнём, фуражкой и фальшивой красной повязкой на рукаве.
— Да ты совсем охренел! – взвыл я и немедленно, схватив его за портупею, втянул в квартиру.
Выяснилось: Дим направлялся в центр страны на костюмированный бал с призами за лучший наряд.
— Почему, черт побери, офицер СС?! – изумленно попытались выяснить мы.
— Это костюм Штирлица! – объяснил он, наставительно подняв кверху указательный палец правой руки, подобно наставнику в медресе. — Надеюсь взять первый приз!
Наряд ему подогнал пациент, работавший костюмером в местном театре.
Вот иллюстрация нашей безбашенности в то время – проехать через всю страну, отловившую и казнившую в свое время палача Эйхмана, в таком наряде…
Первый приз, кстати, он так и не взял – уступил группе товарищей в костюме Змея Горыныча – один торс на трех человек. Нашлись еще более отмороженные люди.
Главным в наших приключениях было не засветиться перед нашими пациентами. Хотя мы были ещё молоды, у нас уже сложилась устойчивая и вполне положительная репутация — и среди пациентов, и среди коллег.
Один раз такой прокол у меня уже случился.
Посидев в пабе в вечернее время и выпив больше нормы "шотов" с текилой, запиваемых темным пивом, мы пошли погулять по молу, где это все происходило.
В те времена, впрочем, как и сейчас, в торговых центрах было полно залов с видеоиграми, где можно было поиграть вдвоём.
— Пойдем мочить монстров! – задорно предложил Дим, и, слегка пошатываясь, мы отправились на этаж игровых автоматов.
Нужная игра нашлась сразу, вооружившись пластиковыми шмайсерами мы только принялись за дело… но тут мой напарник с воплями "Пиво дырочку нашло!" убежал в туалет.
Монстры сразу насели на меня с утроенной силой, деньги были уплачены за двоих, поэтому я, схватив оружие убывшего товарища, принялся азартно отбиваться с двух рук.
Как в дешевом водевиле, тут же мимо меня проследовало целое семейство моих пациентов, в количестве аж шести человек (включая дедушку и бабушку). Ошарашено они наблюдали за своим доктором, ожесточенно, с пеной на губах и воплем "Ну что, суки, съели?!" громившим нарисованных чудовищ с двух рук…
Отец семейства, немного подотстав от остальных, ободряюще похлопал меня по плечу:
— Я все понимаю, доктор, работа у вас очень нервная…
* * *
Прошли годы.
Наши приключения, о большей части которых внутренняя самоцензура до сих пор не позволяет мне писать, давно канули в лету.
Мы остепенились, и повседневная рутина развела нас в разные стороны.
С Димом мы общаемся изредка, в основном по телефону. Но в трудную минуту он всегда рядом — без лишних слов, без пафоса. Это тот друг, о котором можно только мечтать.
С Морди я не виделся много лет, но недавно мы случайно пересеклись на конференции. В перерыве поговорили — и сквозь образ солидного, известного доктора на секунду выглянул всё тот же балагур и весельчак, который выходит из тайника только перед “своими”.
Жизнь изменилась. Мы — тоже. Но, вспоминая те времена, я каждый раз улыбаюсь. Не потому что было легко, а потому что это была наша молодость — полная задора, надежд, любви и безудержного веселья.
Как и должно было быть…
