Кошмарный сон, оказавшийся еще более кошмарной явью
Лилиана БЛУШТЕЙН
На днях мне приснилась я. Не сорокалетняя женщина, которую я вижу в зеркале, а трехлетняя девочка с огромными бантами. Такая, как на фотографии в альбоме, который бережно хранит моя мама.
Сон этот был похож на нарезку кинокадров. Причём, чёрно-белых — а мне всегда снятся только цветные сны.
Вот я в совершенно незнакомой квартире среди незнакомых людей. Вот я забегаю на кухню и называю "мамочкой" совершенно незнакомую женщину. Вот я показываю язык совершенно незнакомому мальчику, а совершенно незнакомый старик ругает меня, что нельзя дразнить собственного брата. Огромные банты мелькают то тут, то там, ситцевое платьице в горошек неизменно. Улицы какие-то не такие, и люди одеты совсем по-другому, не так, как в те времена, когда мне было три годика (сужу по фотографиям и фильмам). А глаза мои — озорные, видно, какая шкодница эта маленькая Лилька!
Вокруг — атмосфера безмятежности. Я понимаю, что эти люди мне не чужие, что они меня любят. И я их тоже люблю, хотя фоновое сознание взрослой женщины периодически врывается в сон с вопросом: "Кто они? Почему ты среди них?"
И вдруг всё резко меняется. Приходят какие-то люди в чёрном, выгоняют всех из дома, загоняют в какую-то развалюху. Все в ужасе, а я воспринимаю происходящее как странную игру — не более. Мне всё интересно.
Проходим по улице, вижу лежащего в луже крови соседа. Кричу ему:
— Дядя Изя, вставай, пошли с нами!
А он не отвечает и смотрит остекленевшим взглядом в небо. Мама обнимает меня, прикрывает мои глаза ладонью. Но я успеваю увидеть ещё и тётю Цилю, узнаю её по халату — потому что лицо соседки превратилось в кровавое месиво. Жена дяди Изи всегда угощала меня конфетами.
— Они отказывались идти в гетто, — сказал кто-то рядом.
Моё сознание комментирует:
"Ты перенеслась в 1941 год. Это не ты".
Но как же это не я, помню же, что такой я выгляжу на фотографии, на обороте которой маминой рукой написано: "Лилечка, 1978 год".
Кадры мелькают с огромной скоростью, не успеваю рассмотреть. Женщины плачут, мужчины мрачны. И только маленькая непоседа суёт свой нос повсюду.
А потом — самое страшное…
Крики, звуки выстрелов, стоны. Меня прижимает к себе та, кого я называю "мамочкой". И вдруг чьи-то руки хватают меня, отрывают от нее. Мне страшно, но жутко любопытно. Злой дядька подходит к женщине сзади, приставляет к её голове пистолет — и она, в последний раз взглянув на меня, падает.
И вот я вижу своё лицо крупным планом. На глазах слёзы. Тот же дядька подходит сзади, приставляет пистолет к моему затылку. Я успеваю крикнуть: "Ой, мамочка!" — и слышу выстрел. Ещё живые мгновение назад глаза потухают, а я падаю лицом вниз…
… Просыпаюсь в шоке. С трудом дождавшись утра, звоню маме, торопливо рассказываю о приснившемся. Терпеливо выслушав меня, мама говорит:
— Это была маленькая Леечка, моя двоюродная сестра. Она погибла в Минском гетто. Очевидно, ты очень похожа на неё. Во всяком случае, так сказала её старшая сестра.
Как оказалось, когда в конце семидесятых к нам в Ленинград в гости впервые приехала тётя Соня, мамина минская кузина, увидев меня, она потеряла сознание.
— Это же Леечка, сестрёнка моя! — очнувшись, сказала она, показывая на меня.
Не раз, пока она гостила у нас, называла меня Леечкой.
— Соне повезло, она училась в Ленинграде, как раз окончила первый курс института и собиралась ехать в Минск, как началась война, — поведала мама. — Больше никто из её семьи не уцелел…
— Тётя Соня жива, здорова?
— Какое здоровье в наши годы, — охнула мама. — Болячки одолевают… Живёт в Хайфе с детьми и внуками. Ты же не смогла прилететь на свадьбу её внучки Оли…
Да, припоминаю, не смогла. Да и воспринимала это приглашение от совершенно незнакомых людей как необязательное.
— Мама, обещаю, когда я в следующий раз приеду в Израиль, обязательно навещу тётю Соню.
— Да, это будет правильно, девочка моя.
Я с нетерпением жду этого часа. Я очень хочу узнать от своей родственницы хотя бы крупицы информации про Леечку — девочку с потухшими глазами, на которую так была похожа я в три годика…
