История одной ломовой лошади
Галия МАВЛЮТОВА, Санкт-Петербург
Она родилась ломовой лошадью. Не беговой, не орловской аристократкой — обычной упряжной лошадью, каких много. До сих пор бредут по просёлочным дорогам эти неустанные представители тяглового транспорта. Цыгане назвали её замысловато — Лесть. Слишком уж старалась всем угодить. С рождения привыкла выманивать кусочки послаще, повкуснее. Но не там родилась Лесть, и не в том месте. Цыгане быстро раскусили хитрую натуру юной кобылки и жёстко пресекали все попытки подкормиться за чужой счёт. Не успела Лесть подрасти, как её запрягли и заставили возить разную рухлядь — ту самую, которую так любят перевозить поселковые цыгане.
В новой профессии Лесть осваиваться не спешила: не такой участи она ждала от жизни. Не такой. Жизнь обманула её ожидания, и Лесть решила переменить судьбу любой ценой. Она хитрила, изворачивалась, лягалась — в общем, делала всё, лишь бы не впрягаться в суровую суету будней. Молодой цыган Витя — именно ему досталась норовистая кобылка — не славился нежностью: он колотил Лесть кнутом, вожжами, часто дубасил палкой. Принимая незаслуженную кару, Лесть напрягалась, поджимая ноги, крепкие, мосластые, совсем не грациозные. Она не имела претензий к внешности: какая уж уродилась, думала она, поглядывая в сторону жестокосердного Вити. А тот широко скалился, демонстрируя односельчанам крепкие белые зубы, не зная, впрочем, что дни проходят, молодость быстро заканчивается, а зубы имеют свойство вываливаться. Витя и не предполагал, что совсем скоро его улыбка почернеет, зато привычка оскаливаться останется с ним до самой смерти.
Несмотря на житейские трудности, Лесть не собиралась сдаваться. И хотя внешне была непривлекательной, решила построить свою жизнь по другим лекалам вопреки тем, какие предлагали цыгане. Она билась за право личного отдыха, когда Вите требовалось что-то срочно отвезти, и он принимался заново запрягать лошадь. Лесть, только вздохнувшая от тяжёлой упряжи, неистово брыкалась, лягалась, норовя попасть Вите в белые зубы. Однажды она достигла своей цели, и цыганский оскал уменьшился в размерах ровно на одну единицу. Витя тогда жестоко избил Лесть, два дня не кормил, даже воды не давал. Лесть опечалилась.
«С таким хозяином я до лошадиной пенсии не дотяну», — подумала она и принялась строить планы по избавлению от цыганского плена.
Так бы и жила Лесть, годами вынашивая тяжёлые думки вместе с тоннами цыганского барахла, но судьба милостиво улыбнулась ей — не скалясь, как это делал цыган Витя, а светло и широко, да так, что униженная Лесть мигом превратилась в милую Лесю. Ей самой не нравилось цыганское имя, но что поделаешь: родину и хозяев не выбирают. Где повезёт, там и протолкнёшься наружу, стараясь с рождения закрепиться на земле, чтобы невзначай не вырвали с корнем.
Возле магазина сгрудились люди, машины и запряжённые в телеги лошади. Лесть переглядывалась с соседним жеребчиком, которого только что кастрировали. Вороная чёлка скрывала печальный взгляд бывшего жеребчика, и Лесть пыталась хоть немного развеять грусть юного соседа. Из магазина вышел Витя и грозным взглядом окинул пространство, тесно забитое нескладными повозками и прокалённым металлом. От автомобилей тянуло доменной печью. С неба лилось пекло. Стояла середина июля. Невыносимая жара заставляла лошадей беспокоиться, они нервно поводили ушами, крутили шеями, переступали ногами. Лесть чувствовала боль в лодыжках. Цыган не чистил заломы на копытах, не желая тратиться. Витя замахнулся — Лесть попятилась, телега загремела и с грохотом въехала в блестящий бок новенького «Форда».
— Ах ты, тыматьтвоюдушухристосбогородицасвятойисусе, Лесть проклятая! — истошно запричитал Витя, и, схватив из телеги толстый горбыль, с шумом опустил на спину очумевшей от июльской жары лошади.
Внутри кобылы что-то ёкнуло, раздался хруст, несчастная прикрыла глаза и начала крениться набок. Сбруя задралась, по шее Лести обильно заструился пот.
— Что ж ты делаешь, цыган проклятый? — закричала молодая женщина, громко хлопнув автомобильной дверцей.
Витя испуганно попятился, уронив злосчастный горбыль. Солнце равнодушно источало удушливое тепло, словно вознамерилось заморить невыносимой жарой неразумных людей. Женщина подошла к Лести, поправила сбрую, потрепала лошадь по вспотевшей шее. Лесть благодарно потянулась к женщине перетянутыми удилами тёплыми мягкими губами. На губах вскипела пена. Женщина вытерла пену, прижала ладонь к лошадиным губам, и Лесть поцеловала эту нежную, украшенную розовым маникюром женскую ручку. Да что ручку! Лести так понравилась эта женщина, что она готова была целовать её всю, с головы до ног. Женщина ласково засмеялась, отзываясь на Лесин поцелуй.
— Цыган, продай лошадь! — крикнула женщина, не отрывая руки от тёплых Лесиных губ. — Продай, всё равно искалечишь животное. Она тебе не нужна.
Обдумывая предложение, Витя безобразно скалился. В цыганском мозгу яркими маячками вспыхивали напоминания о неоплаченных счетах, гурьбе некормленых ребятишек и о заветной мечте. Витя давно хотел смартфон. Однажды ему удалось один украсть, но соплеменники без объяснений отобрали дорогую игрушку, оставив взамен нереализованную мечту. Желания и долг упрямо боролись в бунтарской душе, Витя схватился было за горбыль, лежавший на земле, но женщина наступила ногой на руку.
— Двадцатку даю, лошадь заморенная, не кормил, не ухаживал. Её лечить надо!
— Сорок! — извивалась цыганская рука, пытаясь выбраться из-под каблука.
— Двадцать! И не раздумывай. Через неделю ты её на мыло сдашь! Посмотри, какие бока. И спина больная. Исхудала, бедная!
Женщина пробежалась пальцами по костлявой Лесиной спине. Лесть вздыбилась. Она впервые почувствовала ласку. Ухоженная женская рука гладила, жалела, ласкала без капли брезгливости. Лесть испугалась, что Витя пожадничает, не согласится, и женщина сядет в свой «Форд» и уедет восвояси.
— Если не согласишься, повешу ремонт за машину!
Женщина резко сдёрнула руку, подойдя к «Форду», внимательно осмотрела вмятину.
— Здесь на полташку тянет. У тебя таких денег нет. Участковый по судам затаскает. Соглашайся!
Молча сглотнув, Витя кивнул: согласен, мол. Давай двадцать тысяч и проваливай вместе с белёсой лошадью. Получилось две блондинки. Нашли друг друга. Цыган злился, но против не пошёл. Знал меру.
Этот жаркий день Лесть запомнила на всю жизнь. Именно с него началась вторая стадия земного лошадиного существования. Так Лесть стала покатушницей. Это лошади, которых сдают в аренду на час всем желающим покататься. Женщина с маникюром была заядлой лошадницей, но сумела превратить увлечение в бизнес. Создала фирму и сдавала лошадей в аренду. Тысяча в час, плати — и катайся до упора. Хочешь ещё? Плати ещё одну тысячу. Инна, так звали женщину, лошадей жалела, кормила хорошо, нанимала конюхов, закупала корм, угощала морковкой, но лошадей было много, и любви на всех не хватало.
Леся мучилась ревностью, переживала, хватала хозяйку за руку и прижималась горячими губами к красивым пальчикам. Инна смеялась, но руку не отнимала, видимо, понимала, что любовь дорогого стоит, даже лошадиная. У Инны были муж, дети, две собаки и десяток лошадей. Она с благодарностью принимала любовь, как людей, так и животных, щедро одаривая всех любящих хорошим уходом, но никому не предлагала своего сердца. На всех его не хватит, поэтому, подарить себя Инна не могла. Все довольствовались тем, что было, и только Лесть мучилась — хотела, чтобы Инна принадлежала ей полностью.
Это желание стало навязчивой идеей. Лесть с нетерпением ждала Инну, услышав шум двигателя и подняв уши, прислушивалась, когда хлопнет дверца. Сейчас она подойдёт к конюшне, зайдёт в стойло — нужно лишь немного подождать, пока Инна разберётся с хозяйственными делами. Лесть считала её шаги, но часто ожидание оборачивалось обманом. Инна углублялась в споры с конюхами, рассеянно пробегала мимо стойла, мельком взглянув на грустную Лесю.
— Она не ходит, совсем больной, нога болит, хромает, — сказал однажды таджик-конюх Инне, когда они проходили мимо Леси.
— Что с ней? — спросила Инна, подходя к Лести.
— Артроз. Ветеринар сказал, чтобы на колбасу везли!
Инна вздохнула. Она не могла дать Лести любви, но вот жалеть жалела. Милая лошадь, верно служит, послушная, ласковая, деньги зарабатывает. На ней катают маленьких детей. Лесть не брыкалась, не кусалась. К людям относилась по-доброму, злых чувствовала на расстоянии, но никому не мстила, никого не сбрасывала. Дети любили Лесю. Ещё её часто брала в аренду женщина. Чуть за сорок. Когда ей предлагали другую лошадь, наездница категорически мотала головой: нет, мол, другую не надо. На этой хочу кататься.
— Ну что, Лесенька, помирать пора? — сказала Инна, ласкаясь к кобыле. — Сколько ей?
— Восемь. Мало. Молодой ещё, — пробурчал таджик.
Он тоже жалел Лесю. Было в ней что-то такое, что невозможно объяснить словами, такое, от чего сердце ноет и душа наполняется грустью.
Инна постояла у стойла, отвернувшись от Леси.
«Мне она обошлась в двадцатку, доходу принесла тысяч двести. С больной лошадью одни расходы. Я не могу её оставить. Бизнес не позволит».
Хозяйка скосила глаза и натолкнулась на любящий взгляд — лошадь безмолвно любовалась Инной и прощала её, словно всё понимала. Инна застыдилась, но тут же себя одёрнула.
«Лошадь и лошадь. Животное. И жизнь у неё лошадиная. Заболела — надо пускать в расход! Иначе пойдут убытки», — подумала Инна и прикоснулась к Лесе, точно просила прощения.
Леся поцеловала женскую ладонь, мягко запечатлевая самый невинный поцелуй. Инна вздохнула и крикнула, обращаясь к таджику:
— Оформляй, Тимур! Вызови ветеринара. Я подпишу акт!
Кивнув, Тимур принёс в стойло охапку сена. Хорошая лошадь, думал он. Плохо, что заболела. Наверное, цыгане довели. Били, говорят, смертным боем.
Леся опечалилась. Грустно уходить на тот свет из тёплой конюшни, с хорошего корма. Так ведь больных нигде не любят. От них одна печаль. Леся переступила в стойле, послушала хруст суставов и ещё больше расстроилась. Болят суставы, болят. Спина совсем плохая. Не выдерживает наездников. Дети лёгкие, вес маленький, а всё равно тяжело. С другой стороны, жизнь после цыган была хорошая. Инна о лошадях заботится, не бьёт и конюхам не позволяет. Справедливая. А то, что забраковала, её тоже понять можно. Леся шумно выдохнула, но удержалась от слёз. Даже у цыган не плакала. А что уж сейчас. На колбасу так на колбасу. Тоже польза. Только какая из неё колбаса? Жёсткая, жилистая. Леся вспомнила цыгана Витю, как он бесился, сыпля удары на её хрупкую неокрепшую спину. Что с ним сталось? Где он? Умер, небось, под забором.
Снаружи послышались голоса, Инна перекликалась с наездниками, о чём-то тихо напевал Тимур, возясь с мешками и баками, за стеной конюшни гремели жестяные ворота нового загона. Там тепло и безветренно, много песка. Леся прикрыла глаза. Жить бы да жить в хороших условиях, с хорошей хозяйкой. И чего этот ревматизм привязался? Леся почему-то не обиделась на Инну. Мужественно приняла удар судьбы, вспомнив, как когда-то также стоически переносила издевательства цыгана Вити. Вдруг правое ухо, напоминая радарную установку, взлетело ввысь, и Леся с трудом разобрала слова, долетавшие из нового загона.
— Я хочу кататься на Лесе! — твердил женский голос.
— Нельзя на ней кататься! Она заболела. Спина плохая. Ноги не держат. Её усыпить надо.
Слова Тимура доносились рваными кусками. Леся тяжело вздохнула. Это та самая женщина. Ольга. Она всегда берёт в аренду Лесю. Других лошадей не признаёт. Симпатичная. Молчаливая и грустная. Сорок лет. Одинокая, наверное. Жаль её. Леся опустила ухо и принялась размышлять о будущем. Может, в другой жизни удастся превратиться в женщину. Может быть. Там, в другой жизни всё будет иначе. Не так, как здесь и сейчас. Очень хочется стать похожей на Инну. Твёрдая, как сталь, нежная, как ангел, она всегда привлекала Лесю. Нравилась ей эта белокурая женщина.
— Сорок тысяч! И ни копейкой меньше!
— У меня нет таких денег!
— Люди, у которых нет денег, лошадей не покупают!
Сказала, как отрезала. Всё. Забег закончился. Пора переходить в третью стадию. Леся улыбнулась. В другой мир нужно уходить с улыбкой. Купила за двадцать, продаёт за сорок. В этом вся Инна. Лесе больше не было интересно, как проходят торги. Она уже простилась с жизнью, плавно перетекая мыслями в другое измерение.
* * *
Ссора затянулась. Сначала они ругались. Громко, с надрывом, потом замолчали, а когда молчание стало невыносимым, Ольга выскочила в небольшой тамбур. Схватив сумочку, швырнула в неё косметичку, но промахнулась, косметичка грохнулась на пол, раззявив внутренности, и оттуда выкатились разные дамские принадлежности. Губная помада, расчёска, пудреница и много-много всякой всячины, без какой не обходится ни одна женщина. Ольга бросилась собирать орудия красоты, не замечая, что в дверях со скукой во взгляде за происходящим наблюдает Павел. Он вышел следом, устав от бурной перепалки.
— К своей кобыле торопишься?
— Да! Да! Да!
В троекратное «да» Ольга вложила всю страсть, скопившуюся в её одиноком сердце. Она влюбилась в Павла неожиданно для себя — ничем непримечательный мужчина растрогал женское сердце, уже отчаявшееся найти собственную линию судьбы. Ольга не задумывалась о женском счастье, пока не встретила Павла. Жила себе и жила. Скромно, экономно, но без забот и хлопот. С лёгкой усмешкой выслушивала частые жалобы замужних подруг.
«Если так трудно и невыносимо, зачем замуж выходили?» — думала Ольга, содрогаясь от мысли, что и она могла стать такой же, как они.
Неухоженные, уставшие замученные женщины, утратившие возраст. Мечутся, ничего не успевают. Иногда Ольга ловила себя на мысли, что встречается с подругами, чтобы выслушать женские претензии на семейную незадавшуюся жизнь.
Сорокалетний рубеж перешла спокойно, без истерик. В глубине души Ольга всегда знала, что будущее ещё впереди, что всё устроится само собой, без особых хлопот. Устроилось. Как-то Ольге понадобилось перевезти корм на конюшню. С некоторых пор она всерьёз увлеклась конным спортом. Пришла по объявлению, где за небольшую плату — всего тысяча рублей в час — предлагали уроки верховой езды. Для обучения ей дали смирную лошадь, чтобы ненароком не сбросила наездницу. Лошадь звали человеческим именем. Леся. Ольге понравилось имя. Понравилась лошадь. Что-то необъяснимое было в ней, что-то родное. Может, Леся тоже была одинока, но никому сознавалась в этом? Даже себе.
Ольга не любила раздумывать над сложностями бытия. Она с удовольствием каталась на Лесе, подставляя разгоревшееся лицо суровому ладожскому ветру. Привозила на конюшню морковь, да не заморскую, а местную, из Ленинградской области. До конюшни добиралась электричкой и маршруткой. Дороговато получалось, но Ольга не жалела денег на новое увлечение. Леся с лихвой возмещала затраты, и Ольга возвращалась в город, ощущая в себе прилив энергии — той самой, без которой трудно жить на этом свете.
Теперь же она жила от свидания к свиданию. Именно тогда подвернулся Павел, немного хмурый, немного задумчивый, невзрачный, но душевный. Предложил помочь довезти до конюшни мешок с морковью. Познакомился с Лесей, но лошадь не произвела на него впечатления. Павел равнодушно кивнул и уехал, со значением хлопнув дверцей машины. Ольга немного разбиралась в машинах и знала, что в «Ауди» всё предусмотрено. Дверь машины приятно чмокает, а не хлопает, как пушечный выстрел. А тут хлопнула, да так, что Леся разнервничалась. Потом инцидент забылся. Павел больше не напоминал о лошади, а Ольга ловко уходила от проблемы.
Их молчаливо-сдержанный роман легко растянулся на три года. Наконец, терпение Ольги иссякло.
«Если он женат, пусть скажет об этом!» — злилась она, мысленно, впрочем, давая себе слово, что никогда не заведёт разговора на эту тему.
Слишком всё сложно, а сложностей она не любила. Она догадывалась, что Павел женат — это было видно по его привычкам, одежде, упитанности. Павел выглядел, как выглядят мужчины, питающиеся домашней пищей. От него вкусно пахло сытостью и здоровьем. Ни одна мама на свете не сможет дать сорокалетнему сыну подобную видимость благополучия, а в том, что это всего лишь видимость, Ольга не сомневалась. Если бы у Павла в семье всё было хорошо, он не стал бы искать утешений на стороне.
Встречались они два раза в неделю. Павел приносил пакеты с продуктами, всегда готовил сам, не позволяя Ольге прикасаться к сковородкам. Предварительно отбив, жарил мясо, с увлечением сочинял великолепные соусы. Цветы не приносил. Ни разу. Ольга была равнодушна к цветам, но иногда хотелось, чтобы у Павла из-под куртки выглянула одинокая роза бордового цвета. Нет, ни разу не выглянула. Только пакеты с едой. Иногда преподносил подарки. То парфюм какой-то едкий, то колготки немыслимые. Ольга с улыбкой принимала, а потом передаривала подругам. Вполне удобно: поехала в гости и не нужно заботиться о подарке. Подношения Павла всегда под рукой.
Ссора возникла не на пустом месте. Ольга устала от частых поездок к Лесе. Полтора часа на электричке, тридцать минут на маршрутке. Возвращалась поздно, в половине первого, утром вставала в половине шестого. Денег не хватало. Измоталась вконец.
Павел удивился, выслушав Ольгины стенания:
— Оставь эту кобылу! Зачем она тебе?
Ольга попыталась объяснить, но Павел не понял. Пререкания переросли в ссору, угрожавшую утопить трёхлетний роман с концами. Ольга понимала, что сердится из-за усталости, совсем как замужние подруги: те тоже ругаются и скандалят с мужьями из-за того, что вымотались и опустели душой. Вот и она дошла до состояния подруг. И надо же было случиться ссоре в день рождения Павла! Он снял номер в гостинице, купил хороший алкоголь, заказал японскую еду. Всё было на высочайшем уровне. Красиво, элегантно и без особых претензий. Просто и удобно, как любил приговаривать Павел.
Ольга запихала в сумочку всё, что смогла собрать на полу, и выскочила за дверь номера. Внизу она немного постояла, ожидая, что Павел выйдет следом, но не дождалась. Кусая губы, мысленно кляня себя за опрометчивость: зачем, мол, затеяла ссору, ведь так ничего и не добилась, поехала домой. Там была мама. Там была скудная жизнь на двоих. Скромная Ольгина зарплата и мамина пенсия. Молчание за ужином и по выходным. Редкое перебрасывание словами и фразами. Привет, как дела? Ты поешь? Ты уходишь? Когда будешь? Все вопросы легко пересчитать по пальцам. Лексикон небогатый. Ольга почувствовала, как по щекам что-то потекло. Слёзы. Она выскочила из троллейбуса, яростно растирая лицо салфеткой. Ольга не любила слёзы. Ни в каком виде.
В пять вечера она добралась до конюшни. Леся осушит слёзы. Лошадь всё понимает. Ольга закрыла шкафчик и выскочила из жарко натопленной раздевалки. Сейчас-сейчас. Сейчас она увидится с Лесей. Печальные глаза лошади раскроют смысл жизни. С Лесей не бывает одиноко. От пристального взгляда умных карих глаза становится легче. Личные проблемы исчезают. Одиночество уходит на задний план. И Павел забудется. Трёхлетний роман покроется плёнкой забвения. И вернётся надежда — та самая, греющая душу, надежда на лучшую жизнь, где нет проблем и неразрешимых вопросов.
* * *
Ольга упрямо склонила голову, понимая, что совершает непостижимый поступок. Никто не покупает больную лошадь. Разумные люди берут здоровых животных, породистых, с биографией.
— Я покупаю Лесю!
— За сорок тысяч?
— За сорок.
Голос внезапно сипнул и съехал на одну ноту вниз. Ольга почти согнулась под тяжестью неразумного решения, но на попятную не пошла. Решила так решила. Так и будет. Она зашла в конюшню и подошла к Лесе:
— Лечиться будем. Скоро ветеринар приедет.
Леся кивнула в ответ и подставила губы для приветствия. В конюшне хороший ветеринар. Он разговаривает с лошадьми по-человечески. Ветеринар залечит лошадиные раны.
Так началось третье Лесино земное существование. Лошадь не пустили на мыло и колбасу. Лесе фантастически повезло с новой хозяйкой. А для Ольги лошадь стала смыслом и целью одновременно. Ради неё она ходила на работу, терпела нужду, экономила на насущном, без чего нельзя обойтись человеку, но Ольга обходилась, лишь бы Лесе было хорошо. Сама голодная останется, зато Лесе купит самую дорогую морковь. Она заботилась о лошади, словно та была ребёнком, кормила с рук, чистила заломы, оплачивала услуги конюха, выводила гулять. Привозила мешками морковь, бананы, яблоки. Ветеринар прописал лошади водные процедуры, так прописывают ревматикам бассейн и морские купания, и Ольга храбро лезла в холодную Ладогу потому, что Леся без неё в воду не шла.
Однажды Тимур сказал, обращаясь в никуда:
— Раньше она ездила на лошади, теперь лошадь ездит на ней!
Ольга не обиделась, а Леся едва заметно улыбнулась. Она жалела Ольгу. Одинокая женщина, которую никто и никогда не любил. У неё нет детей, нет мужа. В сущности, нет семьи. Есть мужчина, но, наверное, женатый. Ольга не любит упоминать о нём. Иногда говорит сама с собой: скоро, мол, у нас появится машина. Нам старую отдают. И сорок тысяч располовинили. Они добрые.
Леся согласно кивала, втихомолку улыбаясь. Леся умная. Всё понимает. Это хозяйка о своём мужчине говорит. Имя не называет — видимо, лошади стесняется. Тот женатый мужчина решил отдать старую машину, чтобы Ольге легче было добираться до конюшни. И половину долга оплатил. Но он не любит Ольгу. Любил бы, приехал. Хоть разочек. Им и встречаться-то некогда. Ольга все дни проводит на конюшне. Если с Лесей что-нибудь случится, Ольга умрёт. Без лошади у неё не будет смысла в жизни. А ведь это неправильно. Обычно лошадь умирает вслед за хозяином.
Леся прислушалась к звукам, доносившимся со двора. Среди других голосов выделялся самый звонкий, отдающий приказы конюхам. Лошадь перестала жевать и замерла, вслушиваясь в переливы звуков. Острые уши застыли в напряжении. Это был голос Инны. Лесина душа по-прежнему принадлежала этой красивой женщине с нежными руками и стальным сердцем.
