Жизнь между двумя солнцами

0

Каждый входит в Иерусалим через свои ворота. Пришла в Вечный город через свои ворота и Наташа Вейцман-Беленькая

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Борис САНДЛЕР, Дирфилд-Бич, Флорида

 

Родители, Арон и Рая, привезли ее в Израиль, когда ей было девять лет. Так началось ее восхождение к воротам, ведущим на улицы и переулки Иерусалима. Люди творческой профессии обычно стараются увести детей с дороги, на которой разбросано немало осколков от их «разбитых горшков». Может, и Наташин отец, профессиональный художник, тоже так думал, глядя, как маленькая дочка тянется к белому листу бумаги и краскам.

Но яблочко от яблони недалеко падает. И со временем из этого яблочка выросло прекрасное, ветвистое дерево с сочными, вкусными плодами.

Семья поселилась в Беэр-Шеве, где Наташа окончила школу с художественным уклоном. Потом училась в известном Колледже моды и текстильной технологии имени Арье Шенкара. Профессионально занималась текстилем и дизайном интерьера. В 2000-м, когда ей было двадцать с небольшим, Наташу Вейцман приняли в Союз художников Израиля. Она зарабатывает дизайном и преподаванием, но ее душа рвется к мольберту, палитре, холсту, чтобы красками «соткать» образы, рожденные воображением.

Внешне художник ничем не отличается от других людей; по крайней мере, так им кажется. Но мир художника существует у него внутри. Всё, что окружает его, он видит внутренним оком, внутренним зрением, подобным яркому лучу. Он освещает творческий мир художника, но сам художник горит в этом луче, как терновник, объятый пламенем. И не каждый художник выдерживает пламя, ведущее через пустыню к вершине творчества.

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

О Наташе Вейцман-Беленькой мне рассказал мой друг, художник Миша Глейзер. Мир тесен: оказалось, что Арон, отец Наташи, происходит из бельцкой семьи Вейцман, и еврейский поэт Зися Вейцман – его старший брат. Клубок Наташиных родственных связей, как по отцовской линии, так и по материнской, начал распутываться, открывая семейную сокровищницу, наполненную простой, народной мудростью. Из этой смеси многовекового еврейского изгнания и израильской нонконформистской современной действительности сформировалась Наташина индивидуальность.

Как писатель я знаю, что в любом искусстве мастер узнается по тому, как он изображает детали. Даже по двум десяткам Наташиных картин, которые я видел, совершенно ясно, что она стремилась проявить свое творческое дарование в разных жанрах, стилях, техниках и т. д. Это ни в коем случае не означает, что она делала это мимоходом, между прочим, наспех, хотя судьба действительно торопила ее, подгоняла… В ее творчестве не найдешь отдельных «еврейских мотивов», или «еврейских тем», или «еврейских элементов». Оно представляет собой единое целое, как еврейская вера.

Да, в сегодняшнем израильском «плавильном котле» перемешано всё: новые репатрианты и старожилы, религиозные и светские, евреи и неевреи, представители всех существующих конфессий, будто Ной взял их всех в ковчег и после потопа выпустил на этот клочок земли.

Читайте в тему:

Над небом голубым есть город Натали

В Наташиных картинах можно ясно увидеть то, что человечество сохранило после потопа. Не только увидеть – ощутить. Ведь она, художница, – не просто частичка израильского многоголосия. Ее внутреннее зрение проникает до таких глубин, которые простой человек может увидеть лишь благодаря тому, что художница, прочувствовав и, пропустив через себя реальность, выплеснула ее на свои полотна.

Я рассматриваю Наташины картины из серии «Уличные музыканты». Кто же из приехавших в девяностые их не помнит! Аккордеонисты, гитаристы, трубачи, кларнетисты, чья сцена – перекресток. Они не давали нам позабыть популярные песни, на которых мы выросли в покинутой стране, а новые мелодии, выученные уже здесь, напоминали нам, куда забросила нас наша еврейская судьба… «Золотой Иерусалим»… Именно уличные музыканты, будь то в Израиле, или в городах Европы, или на станциях и в вагонах нью-йоркского сабвея, подавали нам сигналы, что в краях, которые им пришлось покинуть, далеко не всё «бэседер» и «о’кей».

Когда Наташа, девушка лет шестнадцати-семнадцати, изображала своих музыкантов, она, конечно, больше чувствовала, чем понимала, что герои ее картин – жертвы социального переворота в мире, который только набирает силу. Среди моих персонажей того времени тоже есть такой аккордеонист по прозвищу Мони-Пони:

«Звуки аккордеона доносились с перекрестка улиц Дизенгоф и Гордон. Я еще не видел музыканта, но мог поклясться, что это мой друг Моня Шварц. Ведь только он, Моня Шварц, может так виртуозно исполнять французские вальсы и аргентинские танго. Остановившись на другой стороне улицы, я ждал, когда он доиграет. Мони-Пони сидел на низкой табуретке. На голове – белая летняя кепка с зеленым пластмассовым козырьком, закрывавшим, как навес, его полное лицо от тель-авивского солнца. У ног – открытый футляр от аккордеона, на дне робко поблескивают несколько монет…»

Тогда мне было немного за сорок, о талантливой девушке Наташе я понятия не имел, но ни один художник не мог не заметить этого «музыкального уличного явления», не мог пропустить сигналы, посылаемые музыкантами, притвориться, что ничего не видит и не слышит.

Истинное искусство заражает, вдохновляет, увлекает своей притягательной силой. Картинам Наташи Вейцман-Беленькой придают эту силу ее женское обаяние, юмор, надежда, приправленные капелькой грусти. Возьмем, например, картину, где изображен захмелевший, замечтавшийся хасид. Его окружает жестокий, кровавый мир изгнания, ему остался только субботний стол. Маленький островок его Бытия. Хасид сидит в одиночестве и мечтательно смотрит на небо. Нет, не Мессию ждет он, Мессии некогда сесть напротив, на свободный стул, и выпить с хасидом. Он ждет, что после пасхальной трапезы явится пророк Илия, и ему, этому праведному еврею, хасид сможет излить душу.

Сказочность, с детства впитанная от дедушки с бабушкой, от папы с мамой, светлыми тонами разливается по Наташиным картинам. Надо только уметь ее распознать.

Наташа не сразу прошла в ворота, чтобы попасть в свой Иерусалим: она дождалась нужного времени – сумерек. Что же это такое, этот миг между двумя солнцами? Мудрецы Талмуда объясняют это каждый по-своему, как вообще заведено у евреев. Один утверждает, что сумерки длятся лишь мгновение: только начались и тут же закончились, и в этот миг невозможно устоять. Другой мудрец считает иначе: сумерки – неопределенный промежуток между днем и ночью…

Говоря современным языком, это такое природное явление: день заканчивается, а ночь еще не началась. В этот момент Иерусалим окутан космическим прозрачным светом, когда небо и построенные из иерусалимского камня дома приобретают все оттенки красного, будто сам Дух Божий бросает взгляд на святой город. Наверно, нет ни одного художника, который не хотел бы увековечить этот недолгий свет на своем полотне.

Читайте в тему:

Ах, Натали, Наташенька…

В Наташином Иерусалиме особенные сумерки. Ее Иерусалим находится между двух миров: вчерашним – миром ее дедушек и бабушек и сегодняшним – ее собственным. Ее дедушки и бабушки уже смотрят на город сверху, с седьмого неба. Они смотрят на красные крыши Мишкенот Шаананим, где главенствует мельница Монтефиоре, ни разу не крутившая крыльями. И вдруг крылья приходят в движение, мельница машет ими, поднимая ветер, и стены домов покатываются со смеху. Старые дворики безлюдны, но кое-где видны признаки жизни, например, белье на веревке. Еще ребенком Наташа видела что-то подобное в Бельцах, у дедушки с бабушкой, когда приезжала к ним в гости. Как в одном стихотворении написал на идише ее дядя, поэт Зися Вейцман:

Бельё на верёвке развесила мать.

Наполнившись ветром, дрожит простыня,

И парусом лёгким старается стать,

И в детство, к началу, доставить меня.

Но все-таки Наташин Иерусалим – реальный город. Она смотрит на него глазами светского человека. Мы прекрасно знаем, что в Израиле стена между светскими и религиозными достаточно высока и сложена из множества противоречий. И художницу сильнее притягивает та, противоположная, сторона. Это не просто экзотика, там, несмотря на замкнутость, находятся тайны и мудрости Торы, традиция, национальная самоидентификация…

На картинах Наташи иерусалимские переулки населены религиозными евреями; они погружены в молитву даже на улице; женщин там не увидишь. Наверно, это преувеличенное, хотя и широко распространенное в Израиле представление должно подчеркнуть социальное неравенство в ортодоксальной среде: место женщины дома, с детьми… А вот петух. Откуда он взялся в каменном дворе? Там же ни одного зернышка не найти.

Когда-то в украинских и бессарабских местечках петух – живые часы, – словно шамес [1], будил евреев на утреннюю молитву, а в Дни трепета – на покаяние. Может, воображение художницы перенесло петуха в Меа Шеарим [2], чтобы напомнить его обитателям: на дворе двадцать первый век, пора просыпаться.

О Наташиных иерусалимских картинах хорошо сказал известный искусствовед Григорий Островский: «Художница смело использует приемы гротеска и деформации, усиливая их звучание пространственной и цветовой дисгармонией. И при этом не утрачивает главное: улыбка не переходит в насмешку, ирония — в сарказм, а благорасположенность художницы к своим героям и зрителям остается постоянной константой этого мира».

И всё! Мгновение между сегодня и завтра, между двумя солнцами, мгновение, когда не может устоять ни одна живая душа, особенно художник, закончилось для Наташи трагично. Она сгорела в ярком луче творчества, прожив всего тридцать семь лет. Не один год она боролась с тяжелой болезнью, заглушая боль стихами. Она писала их не на иврите – языке ее повседневного окружения и интеллектуального багажа, а на русском – языке ее родителей. Но почему?

Читайте в тему:

Бубен Мирьям

Такой же вопрос я как-то задал одной молодой женщине, сабре, которая показала мне свои стихи на идише.

— Понимаете, – ответила она, – идиш у меня третий язык после иврита и английского. Он живет у меня в сердце, в самом сокровенном уголке, и я не хотела бы, чтобы туда проникали посторонние взгляды. Идишу я доверяю свои заветные мысли и чувства.

Нет меня

Я осталась фотографией

Черно-белой

Я не волнуюсь

Что меня забудут

Я не тревожусь

Что не увижу небо

На бумаге слова

Записала графитом

Пусть сотрутся они

Как я

Тело и время

Были подарками

Мне они уже не нужны

Никто не плачет

Почти забыли

Пойду куплю себе

Платье новое

Красное

[1] Шамес — служка при синагоге

[2] Меа Шеарим — один из старейших районов нового города в Иерусалиме

Когда уходят молодые…

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Добавить комментарий