История на исходе Субботы
Яков ШЕХТЕР
В память моей матери Ира бат Довид Кравчик
Многим кажется, будто иудаизм и искусство – вещи несовместные. И будто само это слово – искусство – немедленно пробуждает в религиозном еврее пароксизмы ненависти, а упоминание о прекрасных дамах, именуемых музами, действует на него, точно красная тряпка на быка.
Широко распространено и еще одно заблуждение, утверждающее, будто искусство берет свое начало где-то в древней Греции или Риме. Не стоит вступать в дискуссию со сторонниками двух перечисленных заблуждений, хотя можно привести неожиданные для читателя факты и о многом поспорить. Нужно лишь заметить, что даже само имя покровительниц искусств – чисто еврейское.
Евсевий
(Евсевий Памфил, епископ Кесарийский, один из ярчайших представителей восточно-христианской мысли III-IV вв. н.э., времени, переломного для судеб христианства. Этот крупнейший церковный деятель не только сыграл важную роль во внутренней жизни римской церкви и оказал значительное влияние на формирование религиозной политики императорского двора, но и проявил себя как историк и политический теоретик, как богослов и философ, экзегет и филолог, библиофил и географ)
в «Препарацио евангелика»
(В книге Евсевия «Приготовление к Евангелию» собраны извлечения из древних авторов, прежде всего из тех греческих философов, чьи идеи, по мнению Евсевия, способствовали утверждению христианства. Основная мысль, пронизывающая «Приготовление к Евангелию», — признание единства духовного развития древнегреческой и древнееврейской интеллектуальных традиций: теология Моисея рассматривается здесь как первоисточник платоновской философии).
утверждает, будто имя Моше – Моисея – сохранилось среди народов мира в качестве легендарного Мусея, учителя Орфея, от имени которого получили свое название музы.
Тяга к прекрасному изначально заложена в каждом человеке, ведь стремление к совершенству есть не что иное, как тяготение к Абсолюту, то есть – ко Всевышнему. Прекрасное всегда удивляет: и, возможно, история, случившаяся с реб Исроэлем, владельцем небольшой продуктовой лавочки в городке Сколи, поможет пролить свет на те движения сокровенной души человеческой, в которых восхищение красотой мира переплетается с удивлением перед делами Всевышнего.
Казалось, какое искусство может быть заключено в прозаической профессии лавочника? Само упоминание этого слова – лавочник – сразу рисует образ мелкого, сквалыжного человечка, взвешивающего на сальных весах ржавую селедку. Возможно, на свете найдется немало таких торговцев, но герой нашего рассказа – реб Исроэль – был поэтом и коллекционером высокого полета.
Его страстью, его увлечением и любовью были сухофрукты. Вам это кажется смешным? Тогда почему собирание почерневших от времени черепков, или выцветших почтовых марок, или старых утюгов не вызывает насмешку, а считается возвышающим душу занятием?
Помимо традиционных кураги, чернослива, изюма и яблок, реб Исроэль держал в своей лавочке финики, инжир, грецкие орехи, арахис и фисташки. Кроме того, он собственными силами приготовлял такие нечастые для сушения фрукты, как груша, вишня или персик. Из далеких стран завозил реб Исроэль диковинные, малоизвестные плоды. Жители Сколи часами разглядывали чернослив или курагу, нюхали ананасы, взвешивали на руке дольки манго.
В живом виде эту экзотику никто никогда не видел, а в сушеном и засахаренном она попадала в Сколи в виде разноцветных колец, язычков, долек, лепестков, полосок, кубиков. Для многих евреев Сколи, за всю жизнь не уезжавших дальше десяти верст от городка, через прилавок реб Исроэля распахивался большой мир, закутанный в цветной туман путешествий. Посреди этого тумана маячила Эрец-Исроэль – Земля Израиля – где шумели ветвями пальмы и клонились наполненные плодами смоковницы, а под деревьями, вместо желудей или раздавленной шелковицы, валялись смоквы и финики.
Сухофрукты реб Исроэля придавали смутной книжной стране живой облик: сидя за субботним столом и положив в рот ломтик финика, еврей зажмуривал глаза и вздыхал: эх, Эрец-Исроэль, земля обетованная!
И разве не поэтом необходимо именовать человека, с помощью которого мечты других людей приобретают столь сладостное воплощение?
В 1848 году разразилось венгерское восстание. Десятки тысяч молодых здоровых людей принялись с ожесточением калечить и убивать друг друга. Если бы австрийский император Фердинанд спросил реб Исроэля, начинать ли военные действия против повстанцев, он бы, конечно, объяснил, что Всевышний любит мир, и что одно из Его имен – Шолом – тоже мир, и что нет ничего более бессмысленного, чем война. Но, как вы понимаете, император не обращался к реб Исроэлю с подобного рода вопросами.
Война началась, когда он приехал за покупками в венгерский городок Дебрецен. Тщательно выбирая товар, реб Исроэль нагрузил полную телегу сушеными яблоками, бутылками сладкого вина, выдержанного еврейскими виноделами в особых бочках придавших напитку удивительный аромат, ящичками, где переложенные промасленной бумагой хранились сушеные финики и фиги. Но только собрался реб Исроэль покинуть постоялый двор, как за стенами города началась ожесточенная пальба – регулярная армия австрийцев осадила восставший Дебрецен.
Все кинулись на стены, кто по воинской необходимости, а большинство – просто поглазеть. С опасностью не считались: наблюдать за сражением было редким и увлекательнейшим развлечением. Да и кроме всего прочего, Дебрецен считался неприступным: его высокие толстые стены уже несколько сот лет надежно охраняли город от всевозможных завоевателей.
Посмотрев на сумасшедших, рискующих жизнью из-за зрелища, реб Исроэль только крякнул от огорчения, распряг лошадь, отвел ее в конюшню, перегрузил товар с телеги в кладовую постоялого двора и отправился в синагогу. Там он просидел до позднего вечера – учил Тору, молился в миньяне, читал Псалмы.
На следующий день с самого утра он снова отправился в синагогу и снова оставался в ней до глубокой ночи.
Так продолжалась несколько дней, до пятницы. После полудня реб Исроэль вышел из синагоги и двинулся по направлению к микве, очиститься перед субботой. В Сколи посещение миквы предварялось долгим и упоительным сидением в бане, из которой реб Исроэль выходил благостным и распаренным. Погружение в святые воды миквы соединяло радость тела с полетом души, и на вечернюю молитву евреи не шли, а плыли, погруженные в почти неземное блаженство.
В Дебрецене на такое рассчитывать не приходилось, но реб Исроэль надеялся хотя бы смыть грязь с плоти и немного облегчить груз, давящий на затылок. Сжимая в руке узелок с бельем, он резво направился в сторону бани, как вдруг дорогу ему загородил патруль повстанцев.
– Ты кто такой? – грозно спросил офицер с громадными усами и в расшитом золотом мундире, а двое солдат наставили на реб Исроэля ружья с примкнутыми штыками.
– Я торговец, – спокойно ответил реб Исроэль. – Приехал в Дебрецен за товаром: финиками, вином, сухофруктами.
– Какие еще финики! – возмутился офицер,– когда война вокруг! Покажи документы.
Реб Исроэль достал свои документы.
– Так, так, так, – усмехнулся офицер, увидев, что реб Исроэль приехал из Австрии. – Финики он покупает, сухофрукты. Знаем мы твои финики. А ну, пошли с нами.
– Куда «пошли»! – попробовал возразить реб Исроэль. – Суббота через три часа начинается. Мне еще в баню надо успеть и в микву.
– Будет тебе сейчас баня, – грозно пообещал офицер и закатил реб Исроэлю такую оплеуху, что у него начисто пропало желание возражать и спорить.
Караул привел реб Исроэля в тюрьму. Не успел он оглядеть камеру, как тюремщик и солдат с ружьем повели его по коридорам и лестницам, пока он не очутился в комнате перед тремя офицерами, сидящими в креслах с высокими спинками. В углу комнаты за маленьким столом суетливо возился писарь, перед ним высилась пачка бумаги и чернильница с воткнутым в нее гусиным пером.
Офицеры посмотрели на пленника, быстро перебросились несколькими словами, затем крайний слева встал и начал диктовать писарю какой-то приказ. Реб Исроэль не прислушивался, он повторял шепотом книгу Псалмов, которые знал наизусть.
– Смир-р-на! – вдруг рявкнул офицер. Реб Исроэль вздрогнул и сбился с чтения.
– Военно-полевой суд повстанческой армии, – громким голосом произнес офицер, – приговаривает тебя, как шпиона австрийцев, к смертной казни через расстрел. Ввиду обстоятельств военного времени приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Приведение приговора в действие состоится завтра, в десять утра. Отвести подсудимого в камеру смертников.
Реб Исроэль открыл рот, он хотел возразить, что никакой он не шпион, а обыкновенный торговец и приехал в Дебрецен не за военными секретами, а за финиками и вином, но тюремщик схватил его за шиворот и выволок из комнаты.
Оставшуюся часть дня реб Исроэль провел за чтением Псалмов. Он прервался лишь для молитвы, встречающей субботу, и продолжил чтение. Закончив книгу Псалмов, он начинал ее с самого начала.
Прошла ночь. Холодные тени рассвета закачались за решеткой окна. Потом тихо, словно боясь разбудить спящих узников, запели птицы. Реб Исроэль не сомкнул глаз до самого восхода; о многом передумал он в эту ночь, многие решения принял, много дал обещаний и зароков.
С первыми лучами солнца загрохотала австрийская артиллерия. Потом раздались нестройные ружейные залпы, забили барабаны, осаждающие войска снова пошли на штурм. Реб Исроэль надеялся, что в суматохе сражения о нем позабудут, но когда часы на тюремной башне звонко отвесили десять ударов, дверь в камеру распахнулась.
– Австрийский шпион Исроэль? – спросил тюремщик, держа в руках лист с текстом приговора.
– Я не…. – начал было реб Исроэль, но тюремщик не стал дожидаться конца фразы, пришпилил лист к двери камеры и жестом приказал солдату вывести узника.
Стрельба стихла. На огромной высоте горело в небе похожее на букву «далет» одинокое облачко, все вокруг сияло нежным, ласковым блеском. Легкий ветерок приносил запахи жареного мяса – где-то по соседству готовили обед. Солдаты привели реб Исроэля на пустырь, в конце которого возвышались развалины башни. Одна сторона, возведенная из кроваво-красного кирпича, сохранилась почти полностью. Перед ней был вкопан столб, и реб Исроэль понял, что его земной путь подошел к концу.
Внезапно на пустырь выехал отряд мадьярских гусар. Впереди на караковой лошади скакал красавец-генерал с трубкой в зубах. Сопровождающие реб Исроэля солдаты взяли под козырек. Генерал небрежно кивнул и вдруг, почти проскакав мимо, поднял лошадь на дыбы и повернул ее мордой к узнику.
– Эй, Исролик! – крикнул он, вытащив трубку изо рта. – А ты что тут делаешь?
– Меня привели на расстрел, – ответил реб Исроэль.
– Как это, на расстрел? – удивился генерал. – А за что?
– Шпион австрияков, ваше превосходительство! – отрапортовал старший караульный. – Трибунал постановил расстрелять.
– Да какой он шпион! – махнул рукой генерал. – Я его сто лет знаю. Обыкновенный торговец. Веди-ка его обратно в тюрьму.
– Никак не можем, ваше превосходительство! – воскликнул старший. – Приказ получен – привести и расстрелять.
– Молодец! – крикнул генерал. – Вот за это хвалю! Приказ – главное в армии. Хоть генерал перед тобой, хоть ангел небесный, а приказ изволь выполнять. Молодец. Однако, вот как поступи: к столбу Исроэля поставь, а стрелять – не стреляй. Я тебе сейчас другой приказ привезу.
Он хлестнул лошадь и помчался в сторону тюрьмы. За ним, бешено стуча копытами, последовал отряд гусар. Когда пыль улеглась, солдаты подвели реб Исроэля к столбу, привязали веревками и уселись под стеной.
Долго ожидать не пришлось. Спустя десять минут гусарский генерал влетел на пустырь.
– Вот, – бросил он старшему свернутую в трубочку бумагу. – Ведите его обратно в тюрьму. До особого распоряжения.
Солдат развернул бумагу, прочитал приказ и взял под козырек. Генерал махнул на прощание рукой, и гусары ускакали.
– Вот шельма, – покачал головой старший. – Генералам все можно.
Реб Исроэля отвязали, отвели в тюрьму и водворили в ту же самую камеру, на дверях которой красовался приказ о его расстреле. Он продолжил пост и чтение Псалмов. Спустя два часа снова заговорили пушки, зарокотали барабаны, ружейные залпы сменяли один другой с частотой весенней капели. Австрийцы пошли на приступ.
Вдруг страшный взрыв сотряс стены темницы. Реб Исроэлю показалось, что еще чуть-чуть и здание рухнет.
– Они взорвали ворота, – раздался крик в коридоре. – Все на стены, все к пролому.
Послышался частый топот – и тюрьма смолкла. Стрельба и пушечные выстрелы продолжались до самого вечера, и только когда первые звезды трепетно и влажно засияли на бархатном небе, над Дебрецином воцарилась тишина.
При свете факелов во двор тюрьмы вошли солдаты. В отрывистых звуках команд реб Исроэль узнал немецкую речь. Значит, город пал. Его предположение вскоре подтвердилось, в коридорах послышались голоса, скрип отпираемых дверей, крики радости. Наконец, добрались и до его камеры.
– О, какая удача, – воскликнул офицер, освещая фонарем реб Исроэля. – Вы живы, значит, мы успели вовремя.
– Да, да, – благодарно закивал реб Исроэль.
– Я прочитал приказ на двери вашей камеры и подумал, что приговор успели привести в исполнение. Но ошибся! Вам, наверное, необходимо встретиться с офицерами разведки?
Реб Исроэль не знал, что и сказать, но офицер, не дожидаясь, его ответа, продолжил
– Разведка и штаб войдут в город только завтра, а сейчас вы свободны.
Он широко распахнул дверь.
– Может, у вас есть какие-нибудь просьбы или пожелания? Австрийская армия не забывает своих героев.
– На постоялом дворе у меня осталась подвода и кое-какие вещи. Нельзя ли получить их обратно?
– О каком постоялом дворе вы говорите? – уточнил офицер.
– «Три льва», на центральной площади.
– Все здания вокруг площади разрушены нашей артиллерией и горят. Думаю, ваши вещи и телега не уцелели.
– Ох, – вырвалось у реб Исроэля.
– Не страшно, не страшно! – воскликнул офицер. – В какую сумму вы оцениваете убыток?
Реб Исроэль назвал сумму.
– Пойдемте со мной.
Они прошли по коридору мимо пустых камер, мимо распахнутых дверей и чернеющих в темноте ответвлений, поднялись на третий этаж и вошли в ярко освещенное помещение.
– Канцелярия, – объяснил офицер. – Подождите минуту.
В канцелярии было людно: сновали взад и вперед люди в чиновничьих мундирах, солдаты с ружьями стояли у дверей, несколько офицеров копались в беспорядочно наваленных на столах папках с документами.
Офицер выглянул из боковой двери и сделал реб Исроэлю приглашающий жест рукой. В небольшой комнате сидел чиновник с тараканьими усами и цепким взглядом холодных глаз.
– Распишитесь, – протянул он реб Исроэлю лист бумаги.
– За что?
– В качестве награды за проявленное мужество вам возмещаются убытки, понесенные при исполнении служебных обязанностей.
Реб Исроэль молча подписал бумагу, получил деньги, поблагодарил и вышел из комнаты.
Следующим вечером он был уже в Сколи, а назавтра отправился в Перемышляны, к ребе Меиру.
– О, Исроэльчик! – воскликнул Ребе, увидев реб Исроэля. – А мы вспоминали тебя в эту субботу!
– Да, – подтвердил габай, – Ребе велел положить на стол твои сухофрукты, и все хасиды ели их за твое здоровье и благополучие.
Реб Исроэль рассказал ребе Меиру историю, случившуюся с ним в Дебрецене. Ребе рассеянно слушал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.
– Я вижу в твоих глазах вопрос, Исроэль, – сказал он, когда рассказчик замолк. – Задавай, не стесняйся.
– Ребе, кто был этот венгерский генерал? Я ведь его никогда не видел до встречи на пустыре.
– Эх, Исролик, Исролик, – вздохнул ребе Меир. – Если бы ты только знал, кого мне пришлось привлечь, чтобы вытащить тебя из тюрьмы!
