Хищное каменное детище, порожденное архитектором, а затем и прево Парижа, сделалось на короткое время его же кошмаром, заключив своего создателя в мощную и ненасытную утробу, охочую до аристократических особ. Одно из самых страшных обвинений, выдвинутых в его адрес, — любовь к еврейке
Этот человек открыл собой счет узников Бастилии, став первым в очереди из самых знатных и громких имен в истории Франции. Что это — закономерная до банальности насмешка судьбы (помните: "революция пожирает своих детей") — или простая случайность?
* * *
Гуго откинулся на жесткую спинку и в сердцах швырнул громоздкий циркуль на разложенный посреди рабочего стола большой плотный лист бумаги. Что-то было не так в расчетах, это выводило его из себя.
В задумчивости архитектор всем телом оперся на задние ножки своего сиденья и принялся раскачиваться. Кресло не выдержало подобного обращения и грохнулось вместе с довольно грузным мужчиной на деревянный пол.
В момент падения Гуго осенило, под каким углом проектировать чертеж полукруглых башен будущей крепости, которой предначертано было стать одной из самых знаменитых тюрем в мире.
Не обращая внимания на довольно болезненные ушибы спины и обеих лодыжек, месье Обрио, кряхтя, поднялся и тут же схватил линейку, чтобы изобразить собственную траекторию полета.
— Гуго, — раздалось снизу, — что за шум, милый? У тебя там все в порядке? – обеспокоенная женщина подошла к широким ступенькам крепкой лестницы. Задрав красивую чернокудрую голову, она силилась разглядеть, что происходит наверху.
Но так как увидеть что-либо было никак невозможно, Мириам рискнула подняться в кабинет, проигнорировав на этот раз строгий запрет – не беспокоить своего возлюбленного во время работы.
— Посмотри, дорогая, вот эта сторона крепости должна быть полностью обращена к Парижу, понимаешь? Со всеми галереями, соединяющими их перемычками и двумя башнями, а вот эта, точно такая же — к Сент-Антуанскому предместью, – Гуго схватил женщину за руку, едва она переступила порог комнаты, и потащил к рабочему столу.
Лихорадочный блеск светло-голубых глаз архитектора выдавал его крайнее волнение.
— Гуго, милый, — робко откликнулась дама его сердца, — у тебя очень усталый вид. Позволь мне прислать Катрин с ужином. Я приготовила сегодня твою любимую курицу в лангедокском вине.
Архитектор окинул женщину невидящим взором. Мириам подавила усмешку, ей показалось, что его взгляд застрял где-то в дебрях собственного сознания и видит перед собой вовсе не ее, а нечто состоящее из неведомых ее мозгу непостижимо сложных конструкций.
— Вот здесь по всей окружности замка пройдет большой глубокий ров, а прямо над ним будет сооружен висячий мост.
Гуго легким движением закинул мелок в самый центр чертежа, тот моментально рассыпался по бумаге, превратившись почти в порошок, и едва слышно пробормотал себе под нос:
— Я даже не вижу смысла наполнять его водой. Впрочем, это уже не моя забота.
Мириам придвинулась к мужчине и ласково дотронулась теплой ладонью до его щеки, покрытой густой рыжеватой щетиной.
— Гуго, тебе надо поесть и отдохнуть! Ты целый день возишься со своими чертежами…
— Я ответственен за сооружение крепости перед самим королем и не имею права выходить из этой комнаты, пока не доведу проект до ума и не представлю его высокому собранию. А ты говоришь, курица… да еще в лангедокском?.. Прикажи подавать, я сейчас спущусь, Мари. Но чтобы это было в последний раз! Ты же знаешь, как я не терплю, когда мне мешают работать.
Архитектор поцеловал в лоб любимую, шлепнул ее пониже спины, и, подпихнув к двери, тут же погрузился в работу.
Мириам вздохнула: она хорошо изучила за несколько лет совместной жизни своего мужчину. И знала, что едва ли он покажется до полуночи, скорее всего, заснет сидя за столом, как уже не раз случалось. А ранним утром служанка придет собирать оплывшие огарки свечей, находящиеся повсюду — на рабочем столе, на полу и даже на стопках книг.
Тем не менее горячий ужин был подан тотчас едва хозяин дома в первом часу ночи наконец почувствовав, что чертовски проголодался, спустился вниз на первый этаж в смежную с кухней небольшую столовую.
Мириам к его удивлению не спала, она терпеливо дожидалась своего Гуго, сидя в глубоком кресле и штопая его рабочий камзол.
Приятный звук трещавших в камине поленьев придавал помещению особый аромат тепла и спокойной неги. Язычки пламени время от времени вспыхивали, искорки огня так и норовили вырваться на волю, но надежная кованая решетка сдерживала эти порывы.
Архитектор, сладко потянувшись в предвкушении аппетитной трапезы, уселся за большой добротный стол.
— Ты решила меня дождаться, Мари? Но это совсем ни к чему в твоем положении. Тебе и нашему будущему чаду надо высыпаться.
Обрио с нежностью посмотрел на молодую женщину и наполнил свой бокал вином до краев.
– Гуго, я боюсь, — Мириам оторвала глаза от чинимой одежды и отчетливо повторила: — Боюсь! Не за себя, а за будущего ребенка, своих родных, за тебя…
— Что случилось, родная, о чем ты?..
— Эта стройка так крепко засела в твоей голове, что ты ничего не замечаешь вокруг, — расплакалась Мириам. – Из-за нее в городе пошла новая волна беспорядков. Мне страшно, ведь обычно в таких случаях, прежде всего, страдают мои соплеменники, а из-за моего происхождения и ты! Я этого просто не перенесу!
— Радость моя, я прекрасно осведомлен о том, что происходит за стенами нашего дома. Людей без конца душат непомерными налогами, – Гуго отложил недоеденную куриную грудку, облизал пальцы и нахмурился. – Но городу нужна эта крепость, она будет защищать трон от бесконечных притязаний, а в казне как всегда не густо с деньгами.
Мужчина устало провел рукой по лицу.
— Ложись спать, милая, мне надо еще поработать. Возьми свечу, пойдем.
Он прихватил с собой неоконченный ужин. И невенчанные супруги отправились наверх, где поцеловавшись, разошлись по разным концам узкого коридора.
Гуго вновь погрузился в расчеты, а Мириам велела Луизе, служанке, прикорнувшей в углу растопить камин в их спальне. После чего, не расставаясь со своими печальными думами, погрузилась в жаркие объятья пуховой перины.
* * *
Молодую женщину разбудили звуки дождя, настойчиво барабанившего по крыше особняка на рю де Жюи. Гуго рядом не было.
"Опять уснул в кабинете, на своем узком диванчике, — недовольно подумала она. — Пожалуй, не вылезу сегодня из кровати. Будем отдыхать, да, маленький?.." – женщина осторожно погладила свой уже слегка выпирающий живот.
Но очень быстро передумав, она легко вскочила, опершись о дубовые столбики, окружавшие высокое ложе и, ступая босиком по теплым слегка скрипучим половицам, подошла к широкому подоконнику.
Откинув тяжелую ткань с окна, Мириам широко распахнула ставни и впустила в тепло спальни сырой осенний воздух. Она высунулась наружу, крупные капли дождя упали на лицо. Ветреный день приветствовал ее тусклой унылостью. По круто спускающейся вниз к Сене неширокой улочке, где стоял дом архитектора, ползли потоки грязной дождевой воды и тащили за собой, кажется весь мусор, скопившийся в их далеко не бедном квартале.
Мириам собралась было прикрыть створки и вернуться в уютную постель, как услышала знакомое шуршание колес. В конце улицы показалась карета месье Обрио.
— Гуго, куда ты ездил в такую рань?! – Мириам уже стояла у входной двери, с трудом дождавшись своего архитектора. Будущий прево Парижа вошел в жилище, на ходу смахивая мелкие капли воды, успевшие покрыть плащ, пока он выбирался из экипажа.
— Одевайся, дорогая. Мы едем праздновать с друзьями в "Белую лилию"!
Обрио шагнул к Мириам, взял в холодные жесткие ладони ее раскрасневшееся лицо и смачно поцеловал в пухлые губы.
От мужчины пахло чуть прелой осенней свежестью вперемежку с чем-то удушающе-сладким, и этот густой аромат заставлял Мириам нервничать.
— Мой проект одобрили во всех инстанциях! Я сейчас от короля, у нас с ним состоялась обстоятельная беседа. Теперь мне много времени предстоит бывать на объекте. Строительство начнется весьма скоро! И мы обсудили с Карлом еще кое-что по поводу моей возможной новой должности. Расскажу по дороге.
Гуго наконец скинул с себя мокрую накидку и прошел, как был, в сапогах в гостиную, чтобы согреться. Он протянул озябшие руки к весело пылающему в камине огню.
— Поторапливайся, милая, нас ждут!
Мириам никак не могла прийти в себя от таких новостей и даже не подумала двигаться с места.
"Может статься, теперь я буду видеть его чаще, раз проект одобрен!" – надежда, вспыхнувшая в возбужденном мозгу женщины, погасла вместе с его последними словами о новом назначении.
— Столько всего сразу! Так ты виделся с Карлом Пятым?
— Ну да, я же говорю, собирайся скорее, не стой истуканом!
— Гуго, ты с ума сошел! Никуда я с тобой не поеду. Что мне делать среди твоих друзей и их жен? Не стоит дразнить этих господ. Твоя женщина – еврейка, да еще и не жена, к тому же беременная. Дамы сочтут оскорблением сидеть со мной за одним столом. И что все они скажут, ты об этом подумал?
— Милая моя девочка, я дружу только с теми, кто не станет меня осуждать и шептаться за моей спиной.
* * *
Позади собора Нотрдам де Пари возник гул, в котором явственно различался топот людских ног, постепенно нарастающий и к тому времени, когда месье Обрио со своей спутницей оказались на боковой улочке неподалеку от величественного сооружения, толпа возмущенных парижан достигла уже приличных размеров.
Тут были в основном мелкие лавочники, ремесленники, уличные торговцы различным зельем, служанки, шедшие спозаранку на рынок и пытавшиеся протиснуться сквозь людской поток. А народ все прибывал. В конце концов, на площади перед зданием собора стихийно возник митинг.
Какой-то школяр из тех, что всегда стремятся быть народным рупором, вскочил на импровизированную возвышенность, устроенную из чьей-то перевернутой тележки, и громким фальцетом зазвенел над толпой:
— Вы уже слышали об этом?! Мало им замков, подавай еще один! Теперь все наши силы и последние скудные средства уйдут на проклятое строительство, а мы останемся без куска хлеба!
Через минуту его столкнули, и на телегу, подобрав волочащуюся по земле сутану, взобрался другой глашатай. Откинув капюшон, он обратил к зомбируемой толпе мрачное аскетичное лицо, на котором выделялись одни глаза, горящие ненавистью.
— Все беды от евреев, этих аспидов и безбожников, порождений дьявола, отбросов рода человеческого! Они опутали нашего славного бедного короля своими алчными сетями и сосут нашу кровь, просачиваются в наши дома и умы, отбирают у нас саму жизнь!
Монах, взывающий к приходящей в неистовство публике, выпростал из-под необъятного балахона худую, обтянутую пергаментной кожей руку, и взмахнул дланью в неизвестном направлении. Собравшиеся взвыли вслед за ним, потрясая кулаками и выкрикивая в воздух угрозы.
Мириам, сидя в карете, испуганно прижалась к Гуго.
— Успокойся, родная моя! Это всего лишь задавленный тяжелым бременем болезней, несчастий и налогов убогий народ, жаждущий излить свою злобу все равно на кого. Пошумят и разойдутся.
Вон карета маркиза де Шазу. Нас ждет приятная беседа с умными людьми, хорошее вино и отличная еда! Конечно, не такая вкусная, как твоя, — месье Обри наклонился и поцеловал тонкие бледные пальцы Мириам.
— Мари, да ты вся дрожишь! – Гуго приподнялся и постучал кулаком в потолок экипажа.
— Поворачивай домой, Себастьян! Госпоже нездоровится!
"Да время беспокойное, лучше быть подальше отсюда и за крепкими замками", — подумал архитектор про себя.
* * *
Строительство Бастилии затягивалось. То непогода, то часто меняющиеся решения о предназначении нового сооружения мешали работе. Сметы пересматривались, чертежи перекраивались по ходу дела.
За это непростое и хлопотное время Гуго Обри успел обустроиться в должности прево Парижа. Так что дел в качестве королевского чиновника, исполняющего судебные обязанности, у него хватало сверх всякой меры.
Кроме того, как архитектор он был занят не только строительством крепости. Гуго Обрио очень многое делал для города.
Обратимся к Википедии:
"Месье Обрио руководил постройкой многих исторических зданий в городе, в частности, набережных и моста на Сене. Он впервые вывел в реку каналы для дождевой воды. Построил на улице Монмартр канализацию (1370 год), которая потом расширялась на протяжении многих веков. Организовал мощение улиц. Усилил городские стены, создал ров под ними и построил тюремный замок Шатле. За свои заслуги он получил дворянский титул от Карла V".
Меры по обеспечению безопасности в городе, борьба с разбоем, привели прево к конфликту с Парижским университетом. До сих пор его студенты пользовались полной безнаказанностью, власти не особо обращали внимание на их запредельно наглые проделки. И Обрио оказался тем самым первым прево, который стал бороться со студенческой уголовщиной. Заодно ввёл первые ограничения на проституцию в городе.
Домой он теперь часто возвращался глубокой ночью, если вообще не оставался ночевать на службе. А едва забрезжит рассвет, архитектора поджидала карета, чтобы вновь унести и окунуть в многочисленные заботы до позднего вечера.
Это обстоятельство особенно удручало месье Обрио, тем более что Мириам вскоре должна была родить. Он скучал по долгим разговорам со своей еврейкой, которую очень любил. И как рассказывают, ради нее даже топтал распятье.
У архитектора вообще были очень непростые отношения с церковью. Господин прево не считался с привилегиями духовенства в том случае, когда интересы церковников не совпадали с городскими потребностями, а подчас и противоречили им. И с большой насмешкой, порой переходящей всякие границы, высказывался о клерикальных службах. Дошло до того, что месье Обрио приказал конфисковать для строительства нового моста паром, принадлежавший монахам Сен-Дени де Нейи. Духовенство не осталось в долгу: его тут же обвинили в ереси.
Но основная причина нелюбви церковных заправил и, в частности, Парижского епископа крылась в том, что Гуго защищал еврейское население и состоял в нечестивой связи с еврейкой.
Когда умер Карл V, отменивший в какой-то момент налоги, которые были восстановлены почти сразу после его смерти, в городе начались беспорядки. Гуго отдал распоряжение арестовывать горожан, нападавших на евреев. Они хватали еврейских отпрысков и тащили в церковь для насильного обращения в христианство. Этим бесчинствующая толпа не ограничилась, произошло убийство раввина и нескольких детей ростовщиков.
* * *
Мириам не находила себе место от беспокойства. Она качала новорожденное дитя и прислушивалась, не подъехал ли к дому экипаж ее любимого. А в это самое время господин прево находился в Лувре. Гуго уже больше двух часов маялся в приемной короля Карла VI, ожидая аудиенции.
Старший регент несовершеннолетнего наследника престола Людовик Анжуйский, родной брат покойного Карла V, пребывал в благодушном настроении, обычно ему несвойственном. Склочный нрав этого интригана был известен всему Парижу. И слишком уж много усилий уходило у него на бесконечные баталии и тяжбы с двумя другими братьями-регентами. Но сегодня Гуго повезло. В этот день дядья юного короля смогли найти общий язык. То был редкий случай, когда они сошлись в едином мнении по некоторым политическим и экономическим вопросам.
Наконец великолепные белые двери, инкрустированные золотыми узорами, распахнулись, и на пороге возник слуга. В своей пышной нежно-голубой ливрее он выглядел бОльшим вельможей, чем архитектор. Раздуваясь от собственной значимости, сей малый торжественно провозгласил:
— Месье Обрио, их светлости уделят вам пятнадцать минут.
"Интересно, чего я сумею добиться за столь короткое время?" – стал прикидывать прево, но рассуждать было некогда.
— Ваши сиятельства, нижайше прошу дозволения обратиться с просьбой, — Гуго поклонился всем троим.
Благосклонный взгляд Людовика разрешил ему продолжить:
— Как вам известно, на улицах Парижа происходят беспорядки, с которыми мои люди успешно борются. Но чернь ведет себя ужасно и беззаконно по отношению к иудеям. Ничем не провинившихся малолетних детишек отбирают у их родителей, попутно грабят несчастные семьи. Я прошу у вас защиты для этих людей.
Гуго не стал упоминать, что детей отбирали для крещения, понимая, что может не получить желаемого.
— И с какой же целью это делается, мой дорогой месье? – равнодушно поинтересовался Людовик.
Только недавно обманом и угрозами арестовать королевского казначея Филиппа де Савуаси герцог Анжуйский присвоил себе часть королевской казны, из-за чего был ныне в особенно приподнятом настроении.
— Лавочникам требуются дешевые работники, а еврейским детям они вообще не намерены платить.
— Ну что ж, как вы считаете, господа, по-моему, это несправедливо? – обратился Людовик к братьям герцогу Жану Беррийскому и Филиппу Бургундскому.
Жан и Филипп дружно пожали плечами и молча кивнули. Им хотелось как можно скорее отделаться от прево с его далекими от их интересов заботами.
Обрио удалось добиться от королевских регентов возвращения детей родителям, и даже вернуть евреям часть награбленного имущества.
Когда он приехал домой, то застал свою Мари в полуобморочном состоянии от неизвестности и страха за него.
* * *
Брат Иероним метался в своей узкой келье. Думы самого жуткого свойства одолевали его мрачную душу. С тех пор, как монах обвинил евреев во всех смертных грехах и призвал покончить с ними на площади перед Нотрдамом, прошло уже несколько лет. За это время в стране сменилась власть. А ненавидимый Жеромом прево Парижа продолжал творить свои подлые дела, беззастенчиво защищая этих еретиков и находясь в богопротивной связи с женщиной из их мерзкого племени.
В келью постучали.
— Войдите! – глухо отозвался монах, прервав неистовую молитву.
В маленькое затхлое помещение протиснулся служка.
— Брат Жером, его преосвященство призывает вас.
— Свершилось! – монах воздел руки к низкому потолку вне себя от возбуждения перед предстоящей встречей.
Он почти месяц добивался аудиенции с Парижским епископом. И теперь собирался извлечь из нее по максимуму.
В епархии было довольно сумрачно. Холод проникал сквозь жесткую хламиду Жерома, но привычный к этому, он лишь подумал, что здесь слишком много роскоши и позолоты. Монах поспешил преклонить колени, едва его провели в натопленный кабинет епископа Бове.
— Встань, сын мой! Слушаю тебя.
— Ваше преосвященство, благодарю, что нашли время принять меня по очень важному делу! Месье Обрио, этот вероотступник…
Епископ в нетерпенье перебил Иеронима:
— Если ты собрался говорить о господине прево, то не трудись, сын мой. Нам все известно. Он будет осужден как должно. Еретикам и прелюбодеям не место на королевской службе. Молись денно и нощно, и тебе воздастся.
Епископ брезгливо возложил холенные белые руки на тонзуру вновь преклонившего колени Иеронима и, отпустив осчастливленного монаха, принялся раздумчиво перебирать бусины из горного хрусталя, свисавшие с кожаного шнурка.
Перстень с огромным ярко-красным рубином, надетый на указательный палец Бове, преломлял отражение от многочисленных свечей, вставленных в бронзовые канделябры. Священнослужитель самодовольно залюбовался игрой света на гранях драгоценного камня и вдруг поежился, словно кто-то дотронулся до него ледяной рукой. В этот момент он принял решение: "Смертная казнь!"
* * *
Теплым сентябрьским утром площадь перед собором Парижской Богоматери была запружена самым разным людом. Простые горожане, студенты и даже дети со своими матерями толпились здесь вперемежку. Люди более знатного происхождения сидели на специально устроенных для этой цели трибунах, неподалеку от которых был возведен эшафот.
В этот день должны были казнить Гуго Обрио, бывшего прево Парижа. Архитектора приговорили к сожжению на костре за любовную связь с еврейкой и неприятие церковных законов.
Мириам не разрешались свидания с возлюбленным. Она лишь смогла переправить ему письмо через верных друзей, в котором слезно умоляла Гуго покаяться и прилюдно отречься от них с ребенком.
До последнего мгновения архитектор не верил, что с ним может произойти нечто ужасное. И теперь он был полон решимости просить прощения у церкви.
Гуго стоял с повязкой на глазах и связанными за спиной руками посреди площади. Небольшой ветерок холодил его разгоряченное лицо, развевая поредевшие рыжеватые волосы.
Ректор Парижского университета, у которого с Обрио были очень плохие отношения, инквизитор и епископ Бове прошли к своим местам на трибунах впереди. Поудобнее усевшись, Бове взмахнул короткопалой рукой, отчего широкий рукав его мантии отороченной песцом чуть ли не задел лицо глашатая. Тот встрепенулся и приготовился зачитать приговор.
— Позвольте сему заблудшему созданию покаяться во всех прегрешениях, — вдруг раздался зычный голос откуда-то с заднего ряда сидевших, — он был слеп и не ведал, что творит!
Маркиз де Шазу встал рядом с обвиняемым и едва слышно прошептал:
— Гуго, на колени, быстро! Проси прощения! – маркиз едва заметно, но довольно больно пихнул его под коленки, так что они подкосились. Не успев ничего толком сообразить, архитектор рухнул в пыль.
— Вы признаете себя виновным в кощунственных действиях против церкви? – загремел на всю площадь епископ Бове.
— Признаю, Ваше преосвященство! – громко ответил прево.
— Вы признаете себя виновным в богопротивной связи с еретичкой?
— Признаю!
— Вы признаете, что от этой нечестивой во всех отношениях связи прижили незаконнорождённое дитя?
— Да!
— Покайтесь, месье! Париж вас должен услышать!
До этого на площади было довольно шумно, зрелище казни возбуждало горожан, для них это было просто развлечением. Многие даже стремились пораньше явиться к месту казни, чтобы занять места, откуда лучше будет видно. Но сейчас стало так тихо, что слышно было дыхание осужденного и замершей толпы.
— Снимите с него повязку, — приказал инквизитор. – Народ должен видеть глаза кающегося преступника.
Один из стражников подскочил к Гуго и ловким движением сдернул повязку.
Месье Обрио поднял голову и обвел глазами толпу, жаждущую его обгорелых останков. В этот момент солнце закрыла нагнанная ветром туча, начался легкий дождь. Мужчина открыл рот и из его горла исторглись хриплые звуки.
Он каялся во всем – в том чего делал и чего никогда не совершал. Он даже признал, что не достоин занимаемой должности и звания. Хотя его заслуги перед городом и жителями Парижа еще недавно ни у кого не вызывали сомнений.
Головы ректора, епископа и инквизитора склонились друг к другу. После короткого совещания ректор тяжело поднялся и прошествовал к месту казни.
— Мы думаем, этот человек осознал всю глубину своего падения, — важно произнес он.
Толпа загудела в едином порыве. И было непонятно, ли то это звук разочарования, то ли облегчения…
Ректор резко вскинул руку, прося тишины.
— А посему прощаем вас, месье Гуго Обрио, и проговариваем к пожизненному заключению в Бастилии. Надеюсь, вы оцените наше великодушие. И проведете оставшиеся дни в молитвах и раскаянье. Увести его!
Потрясение, которое испытал при этих словах Гуго, отразилось на его лице.
* * *
Архитектора содержали в верхней камере, где были небольшие отверстия, закрытые решеткой. Через них едва просачивался воздух и немного света. Понять, какое сейчас время суток, в таких условиях было невозможно.
Но существовали в крепости и другие камеры, куда ужаснее. Они находились под землей. В такие подземелья упрятывали тех, от кого хотели избавиться как можно скорее.
Разумеется, Гуго знал об этих помещениях, так как сам их и проектировал. Но ему никогда бы ни пришло в голову, что там станут содержать несчастных арестантов. В свое время он планировал их под склады.
Месье Обрио был первым, но не единственным узником Бастилии, и не представлял, как из нее выбраться — хотя прекрасно знал расположение всех помещений и даже потайных ходов, до которых из его камеры добраться было невозможно. Ко всем остальным несчастьям его мучили самые дурные предчувствия.
"Неужели я создал монстра, который будет и дальше поглощать людей, причем далеко не всегда справедливо осужденных, как в моем случае?! Моя дорогая Мари ненавидела и боялась этой крепости, будто предвидела, что меня заживо погребут в ней"…
Горькие мысли архитектора прервал шум, доносившийся из гулких коридоров тюрьмы.
Вдруг тяжелая дверь его камеры с громким скрежетом отодвинулась. И туда ворвались люди, чудом не сбив с ног ослабевшего Гуго.
— Месье Обрио, вы свободны! – здоровый верзила с длинными черными с проседью волосами перерубил цепь, сковывавшую босые израненные ноги архитектора.
— Что происходит? – Гуго в испуге прижался к склизкой стене.
Но ответ на свой вопрос он не получил. Освободившие его парижане уже открывали другие камеры и выпускали немногочисленных узников, о которых Обрио даже не подозревал. Он, ковыляя вместе с другими арестантами, добрался до тюремного двора и зажмурился от яркого света, хотя день был серый и предвещал грозу.
Парижский люд в очередной раз взбунтовался и взялся убивать чиновников, душащих население налогами по приказу короля. Вооруженные молотками майолины — так их прозвали, — попутно нападали и на евреев, которые всегда были крайними во всех конфликтах. Но этого Обрио еще не знал…
* * *
— Мари, ты не представляешь, как тяжело мне было видеть, во что в итоге превратили крепость, которую я строил как защитницу нашей столицы!
— Успокойся родной, теперь ты дома и все будет хорошо, – Мириам крепко прижала к груди поседевшую голову своего Гуго, как будто хотела выдавить из нее все воспоминания об этих нескольких тяжелых месяцах тюрьмы.
— Хозяин, там какие-то люди пожаловали. Говорят, у них к вам дело, — служанка вошла в гостиную и поставила на пол корзину с выстиранным бельем. – Я им объясняю, что вы никого не принимаете, а они и слушать не хотят. Знай, долдонят свое. Мол, мы освободили твоего хозяина и теперь желаем с ним побеседовать.
— Луиза, вели Себастьяну гнать их от нашего дома, — вскинулась Мириам, — пусть уходят!
— Погоди, милая, — Гуго остановил любимую женщину. – Проводи-ка их в мой кабинет, надо узнать, что им от меня нужно.
Через полчаса месье Обрио вернулся и молча опустился в кресло возле камина.
— Ну?.. – только и спросила Мириам.
Гуго вышел из задумчивости:
— Вот что родная, послезавтра на рассвете мы уезжаем из Парижа. Осточертел мне этот город! В Бургундии остался дом моих родителей. Его только надо привести в порядок. Пока поживем у родственников. Я тотчас им напишу.
— Гуго, кто эти люди? Ты не собираешься мне рассказать?
— Одного из них я помню. Он освободил меня, перерезав цепь на ногах. А остальные, очевидно, его соратники. Они предложили мне возглавить восстание парижан. На улицах бесчинствуют студенты, опять льется кровь. И конечно в первую очередь пострадают твои соплеменники.
— И что ты им ответил? – Мириам сжалась в испуге.
— А как ты думаешь, Мари? Я пообещал дать ответ через несколько дней. И они ждут моего согласия. Но я не буду в этом участвовать. Зови Луизу и Катрин, начинайте собирать вещи.
* * *
Архитектор Гуго Обрио уехал на свою родину в Бургундию, в Дижон, где поселился в принадлежавшем ему особняке, приобретенном задолго до переезда в Париж благодаря богатому приданому его покойной жены Маргариты де Поммар.
Особняк Гуго Обрио в Дижоне. Фото: Wikipedia / Xaviateur
Через год он скончался, так до конца и не оправившись от столь жестокого удара судьбы. Было ему 62 года от роду. Что стало с его семьей, исторические хроники не сообщают.
Предчувствия архитектора и прево Парижа подтвердились. Бастилия начинала свой зловеще-кровавый путь в историю…
