Опыт ненависти, или "Евреи, отомстите!"

Илья Эренбург и правая идея: от казни пособников нацистов, доблестно уничтожавших евреев — в том числе грудных младенцев, — до антитеррористических операций наших дней

Леонид ФИНКЕЛЬ

 

В декабре 1943 года в Харькове состоялся процесс над нацистскими военными преступниками. Делегация писателей — Леонид Леонов, Алексей Толстой, Илья Эренбург, Елена Кононенко осматривали бараки за Тракторным заводом и Дробицким яром, — места, где в декабре-январе 1941-1942 года жили, а потом были зверски уничтожены все евреи Харькова — 10271 человек, как значилось в последнем списке евреев, находившихся в городе при немцах.

Вместе с писателями был и печально известный журналист Давид Заславский: в прошлом перепуганный бундовец, который прославился травлей О.Мандельштама, Д.Шостаковича и другими не менее гнусными поступками. Был с делегацией и американский корреспондент Эдмунд Стивенс. Начало поездки в его, весьма вольном изложении, выглядит так. Выезжали из Москвы… В купе поезда Алексей Толстой резал колбасу, лососину, разговаривали о текущих событиях, о немцах…

"Если ли бы вы знали, — сказал Эренбург, — как мне надоели эти немцы. Немцы, немцы! Когда, во имя Бога, у нас появится время говорить о чем-нибудь другом"…

Позже Стивенс запишет в своих воспоминаниях об Эренбурге:

"Различие, проводимое между немецким народом и нацистской партией, он высмеивал как сентиментальную фантазию, для него это было одно и то же".

Стивенс во время разговора пошутил:

— Если союзники на самом деле захотят быть суровыми с немцами, им следует назначить Илью Григорьевича главным комиссаром рейха после войны.

— Ба! — фыркнул Толстой. — Наш друг Эренбург! Говорит он и пишет жестко, но это только внешне. По натуре же он мягкосердечен и чувствителен, как гимназистка. Ему и мухи не обидеть! Он не может видеть ничьих страданий. Немцам так досталось от него из-за того, что они натворили. А доводись ему увидеть плачущую немку или ее ребенка, он тут же пожалеет их…

С репликой же американского журналиста Толстой согласился:

— Что ж, назначить главным комиссаром рейха было бы неплохо…

Эренбург усмехнулся:

— Вы так думаете, граф? В любом случае это пустой разговор. У меня столько же шансов стать правителем рейха, сколько у вас — царем.

— А почему бы и нет? — спросил Толстой с насмешливой серьезностью. — Я думаю, у нашей семьи было больше прав на трон, чем у этих выскочек Романовых…

В общем, доехали до Харькова.

При разговоре с американским журналистом Д.Заславский не присутствовал. Но в своих дневниковых записях позже напишет:

"В ожидании процесса вчера сидел в обществе Эренбурга, Алексея Толстого и Симонова, как в зверинце. Сказывается отсутствие общения с писателями. Они для меня — диковинные люди, такие же, как и для Елены Кононенко и для интересного генерал-лейтенанта, самого интересного человека в нашей компании. Эренбург длинно и однотонно, как в своих фельетонах, говорил о том, что надо истребить всех фрицев от 16 до 35 лет. Толстой говорил, что надо всех истребить, как вредную расу. Мы слушали. Не возражая, как слушают занятных детей. В глазах умного генерала мне почудилась улыбка. Он наверно истребляет много фрицев, но не говорит о ненависти к немцам. Черт меня дернул сделать одно замечание. Когда Эренбург сказал с сожалением, что его пожелание — это утопия, я бросил реплику:

— Сталин формулирует это не так.

— А как?

— Он называет это идиотством.

По наблюдениям Елены К., Эренбург на секунду ошалел. Потом сказал, что эти слова Сталина имеют "конъюнктурный характер"…"

Был еще интересный спор о мести… Эренбург и Толстой назвали месть низким и недостойным чувством, Заславский полушутя напомнил: "Мой третий клад — святая месть". Был спор и о повешении. И здесь мнения разошлись в таком же соотношении.

В Краснодаре Толстой заблаговременно уехал на аэродром, чтоб не присутствовать на повешении, Эренбург сказал, что повешение развращает людей, и он предпочитает, чтобы вместо одного повешенного было десять расстрелянных. Елене Кононенко казнь принесла моральное удовлетворение…

Заславский подмечал "мелочи" (не для доноса ли?): Толстой и Эренбург, дескать, убеждены, что марксизм это нечто, полагающееся по званию только большевикам, — они чувствуют свое превосходство "над нами" оттого, что свободны от марксизма. То есть от науки…

Есть еще записи.

"19.12.1943. Только что повесили немцев. Стоит записать любопытные разговоры, которые шли между нами, писателями и журналистами, накануне, Эренбург говорил, что не пойдет смотреть, что это "ему не нравится". Он "проспал" час казни. Когда мы возвращались с площади, встретили его на лестнице. Елена К. спросила его невинным голоском: "А вы были на площади?" Он вспыхнул и сказал раздраженно: "Я сделал больше… Я ненавижу немцев" — что-то в этом роде. Это было смешно…

…Леонов не хотел идти… Повешение его явно отталкивало. Я сказал, что "вешание не доставляет мне никакого интереса, я и не пошел бы, если бы речь шла о собственных переживаниях (которых, кстати, у меня никаких не было), но что я иду из уважения к тем хорошим, честным советским людям, бойцам, командирам, которые будут вешать собственными руками, пойду из уважения к тому, что казнь эта публичная, народная, и я не хочу поставить себя в положение: я, мол, пишу, а вы вешайте. Я присутствовал при казни. Это — моя обязанность".

Елена К. говорит, что эти слова мои произвели впечатление на Леонова, особенно то, что мы, мол, будем писать, а народ пусть вешает. Он пошел с нами"…

Здесь не место говорить о Елене Кононенко, которая, если память мне не изменяет, весьма активно пропагандировала "разоблачительницу" "врачей-отравителей" Лидию Тимащук. Но давайте еще раз дадим слово Заславскому, поскольку нижеследующее его высказывание позже имело определенную популярность среди высших чиновников Израиля: "…погибшие (это убиенные в гетто и концлагерях) составляли самую неустойчивую, наименее достойную часть советского еврейства, — часть, лишенную и личного, и национального достоинства. Еврей, который по тем или иным причинам остался при немцах и не покончил с собой, сам приговорил себя к смерти".

Иначе говоря, можно снова начинать геноцид… Ведь еще оставалось достаточно не разрушенных городов и не покалеченных людей.

К чему я об этом пишу?

А вот к чему: всякий раз убеждаюсь, что у либералов и демократов далеко не только первый блин бывает комом. Был в Израиле один такой генерал-пацифист, который исключительно из любви к миру передавал весьма секретные сведения египетскому президенту Садату. И, говорят, сам об этом похвалялся. Никто лучше рядовых и поэтов не знает цену генеральской глупости, а заодно и глупости записных либералов и демократов. Мы ещё коснемся этой темы.

…В 1941 году поэт Николай Асеев стал свидетелем жуткой картины. Дело было под Москвой, в местах, только что освобожденных от врага. И там, в одной из освобожденных деревень, он увидел местных деревенских ребятишек, которые лихо скатывались с обрыва на обледеневших немецких трупах — как на салазках.

Естественно, это привело знаменитого поэта в ужас. Он написал стихи, за которые его многие ругали. Думаю, Илья Эренбург с ними бы согласился.

* * *

Полемика в связи с интифадой, второй Ливанской войной или операциями "Литой свинец", "Облачный столп" либо "Несокрушимый утес" — яркий тому пример. Человек, которого часто обвиняли в неверности своему происхождению, вдруг становится, чуть ли не ультраправым.

Сегодня, когда для миллионов израильтян (и не только израильтян) террор стал страшным бедствием, многие политкорректные дикторы называют нашего смертельного врага "цад шейни" ("другая сторона"). Как будто бы это партнер, играющий в шахматы!

Как не вспомнить слова Эренбурга:

"Евреи, отомстите!".

Слова, которые писали на русском языке и на идише, на иврите и на польском, в предсмертных письмах и записках — люди, расстрелянные в Бабьем Яре и Дробицком овраге, в гитлеровских лагерях смерти. Выступая на 2-м Пленуме Еврейского Антинацистского комитета СССР (1943) в Москве, Илья Эренбург сказал:

"Только вчера я вернулся из поездки по линии фронта в районе Курска… В Курске остался один еврей: медсестры включили его в список умерших и этим спасли.

…Из Курска немцы так быстро отступили, что оставили 900 груженых вагонов. Но они нашли время, чтобы забежать со списком в госпиталь, где в тифозной палате лежали несколько последних курских евреев, и расстрелять их, кроме того, единственного, которого медсестры записали умершим.

Когда после этого видишь в Касторной десять тысяч разбросанных нацистских трупов, то испытываешь удовлетворение. И когда беседуешь с евреями-красноармейцами и командирами, принимавшими участие в ожесточенных боях за Курск, то испытываешь удовлетворение вдвойне"…

Могу себе представить, каким гневом в ответ на эти строки разразилась бы "цад шейни" или какой-нибудь из представителей председателя ООН Пан Ги Муна.

Или на эти строки:

"Как эта жизнь — не ешь, не пей

И не дыши — одно: убей

За сжатый рот твоей жены,

За то, что годы сожжены,

За то, что нет ни сна, ни стен,

За плач детей, за вой сирен…

За то, что ты — не ешь, не пей,

За кровь в виске — одно: убей!"

Но не менее ли актуальны, во всяком случае, в Израиле, эти стихи сегодня, чем тогда, когда нацисты рвались к Сталинграду? И не написаны ли они в полном согласии с законами Торы. Ибо нельзя воевать против "отдельных террористов и их руководителей" — война должна вестись против всего враждебного народа. Против тех, кто коллективно торжествовал во время линча израильских солдат в Рамалле, кто радовался и пускал в воздух ракеты, когда рухнули в Нью-Йорке "близнецы", когда число террористов-камикадзе, уверенно подбирается к девяноста процентам от общего числа населения…

Точно так же, как бездействуют по отношению к террористам сегодня международные организации, бездействовала в свое время, организация "Красного креста", которая отказывалась влиять на правительство Германии, потому что еврейский вопрос не входил в круг их полномочий…

И снова имя Эренбурга в центре внимания, а если точнее, в центре противоборства за жизнь, за спасение целого государства, к которому, по словам его оппонентов, он был более чем равнодушен.

Эренбург никогда не испытывал нелюбви к Германии. Дочь писателя — Ирина Ильинична, вспоминала, что ее мать (Катерина Шмидт) — самая большая любовь отца, немка. На немецком языке выходили его книги. У него были добрые отношения с издательством "Малик". Его "День Второй" вышел в этом издательстве раньше, чем в Москве. Он любил Берлин. В Веймаре долго стоял у простого потертого кресла, в котором умер Гёте. Но он хорошо знал, что такое нацизм и потому "Убей немца!" — одна из определяющих тем его статьи.

"Убей немца!" — это были точно найденные слова, выражающее, прежде всего, волю народа, в том числе и, может, быть, прежде всего, — еврейского, в экстремальной ситуации войны и еврейского геноцида.

Совершенно справедливо пишет А.Гольдберг: "Чувства, испытанные писателем с первых дней немецкого вторжения на советскую землю, привели Эренбурга к убеждению, что война была бы проиграна, если бы солдаты не научились ненавидеть врага. Он понимал и видел свою задачу в том, чтобы научить русских ненавидеть. Война без ненависти — аморальна. Это подобно сексу без любви. Он знал, что ненависть — это ценное качество, но оно должно быть направлено против врага в наиболее концентрированной форме".

Геббельсовская пропаганда сразу уловила суть, которую до сих пор не улавливают наши "гуманисты". Гитлеровское руководство понимало, какое грозное оружие поднял Эренбург. Не случайно Гитлер лично своим приказом причислил Эренбурга к "числу самых опасных врагов германского народа"… Да и Сталин, не сомневаюсь, относил его к числу "самых опасных друзей"…

И в то же время абсолютно безосновательно приписывается Эренбургу желание потворствовать жажде советских солдат в Германии "разгуляться с кистенем и порушить, пожечь, покуражиться, отвести душу по-разински, по-пугачевски", как о том пишет Давид Самойлов.

* * *

Вообще, почему левые хорошие, а правые всегда плохие? Почему Маяковский исступлённо вопил: "Кто там шагает правой? Левой, Левой! Левой!" По словам А.Ваксберга: "Иван Бунин, Дмирий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Владислав Ходосевич, Борис Зайцев — для круга Лили Брик всё это были "реакционные мракобесы". И не только потому, что левые гуманисты начала ХХ века слились с большевиками.

В правой идеологии было куда больше здравого смысла. Ее представители не желали иметь только права и никаких обязанностей. Левая идеология пыталась и пытается быть свободным от всего: от обязательств семейных, религиозных, даже от пола… Кто-то справедливо отметил, что правая идеология может быть вполне правомерно названа традиционалистской идеологией, потому что она основывается на традиционном опыте и практике управления государством и обществом и одновременно сохранения и, подчеркну, развития общества и государства естественным путем. Левая же идеология — это идеология модернистская и реформистская, она направлена на то, чтобы трансформировать общество и государство в направлении, порождаемом не естественным развитием, а абстрактно-идеологическим мышлением и поэтому носящим волюнтаристский характер. Левая идея исходит из того, что некоторые люди знают "как должно быть лучше". Пряник возможно, привлекательнее, чем плётка. И потому знаменитое эренбурговское "Убей немца" — неприятная форма для нынешних ушей. Но ничего не поделать: делу — время, потехе — час…

Новейший исследователь творчества Ильи Эренбурга пишет: "Ну не убивайте немцев! Сохраняйте им жизнь. Пусть они и дальше служат прикрытием для распространения человеконенавистнической идеологии (нацизма, вахабизма, исламского фундаментализма — Л.Ф.). В момент отчаянных сражений старайтесь соблюдать права человека. Не применяйте коварных методов ведения военных действий, устраните шпионаж, разведку, засады и другие способы борьбы. Будьте всегда рыцарями. Пусть на вас не действуют выстрелы и расстрелы, порядки в концлагерях и операции гестапо (а заодно и действия террористов, разного рода полковников кадаффи и проч. — Л.Ф)… Будьте хладнокровны и относитесь к происходящему как единоборству (как к шахматной партии). Вот, собственно, и все требования сегодняшних критиков Эренбурга" (Яков Рабинович. "Эренбург на фоне портрета". М., "Алгоритм", 2011)..

Иными словами: осуждайте человека, который выступил с таким призывом: убей немца! — но не потому, дескать, что он немец, а потому что он несёт на своих штыках нацизм, нацизм и гитлеризм (или терроризм и исламский фундаментализм) — признаки не идентичные, и что вы получите в итоге?

Пришло время, как пророчествовал Эренбург, и освобождённая Германия стала одной из самых развитых стран мира. Во многом, благодаря тому, что "Россия прислушалась к голосу тех, кто говорил: убей немца! Не пленного убей, не женщину, не ребёнка, не старика! Убей немца! Такова суровая, неотвратимая правда войны…"

Пропагандистская война — такая же грязная штука, как война настоящая… И хотя Бен-Гурион, прямо скажем, неважно относился к Эренбургу, знал о нём только из уст некоторых малопорядочных журналистов, но утверждал совсем в духе Эренбурга: "Нельзя представить себе государство Израиль без примата духовного начала, но если вы положите на одну чашу весов все идеалы на свете, а на другую — существование Израиля, — я выберу второе. Ибо мёртвые не восславят Господа".

Что ж поделать, всё человеческое печально…

Еврейские прятки нацистской палачихи