Почему плакал героический агроном
Звонит диспетчер санитарной авиации:
— Молодой, ты сегодня дежурный у нас. Давай-ка, собирайся. Надо лететь в Есенгельды, пока светло. Там прободная.
Полтора часа «Аннушка» боролась со степными ветрами и, когда в самолете все, включая летчиков, уже были бледно-зеленые, сели в поле возле райбольницы.
Зашил прободную, а потом всю ночь мы с анестезиологом Любой по очереди раздыхивали больного вручную через кислородную маску. Раздыхивали воздухом, потому что кислорода в больнице не оказалось. Утром выглянул в окно — «Аннушка» стоит по брюхо в грязи. За ночь дождь превратил степь в такое месиво, что взлететь могла только птица, да и то не всякая. Летчики сидят в самолете уже остекленевшие:
— Погоды не будет два дня, так что вызывай «Уазик». Тебе налить, доктор?
— Наливай.
Во дворе райбольницы овцы глодают папки с медицинскими документами. Главврач стоит рядом в грязи, улыбается довольно:
— Им цены нет.
— Документам? – спрашиваю.
— Овцам. Редкая порода.
У крыльца на привязи конь. Из больнички выходит сухощавый смуглый мужичок лет пятидесяти, горбоносый, беззубый — не то грек, не то чеченец. Рука забинтована. О чем-то поговорил с главврачом по-казахски, вскочил на коня, зыркнул на меня и поскакал в степь. Кто-то из стоявших рядом перехватил мой взгляд на разодранную полу плащ-палатки всадника:
— На Зильбера ночью в степи напал каскыр (волк). Руку поранил. Зильбер каскыра убил.
Зильбер?! Всадник развернул коня, подскакивает ко мне:
— Отцу привет передай, — сказал и унесся в степь.
Отец Зильбера знал давно, еще с пятидесятых. Рассказал, что Зильбер этот родом из какого-то еврейского местечка в Западной Белоруссии. В тридцатые годы часть семьи уехала в Палестину. Потом Западная Белоруссия стала советской, и дверка в Палестину для оставшихся Зильберов закрылась. В самом начале войны в местечко вошли гитлеровцы. Сосед схватил зильберенка и утащил в канаву за хутор, затыкая ему рот ладонью, чтобы тот не заорал, когда увидел, как расстреливают его отца, мать, братьев и сестер. Зильберенок бродил по лесам, переходя из отрядов партизан к бандитам, которые воевали против всех, и обратно к партизанам. Когда гитлеровцев выбили из Белоруссии, начались допросы в МГБ. Зильбер был уже стреляным шестнадцатилетним пареньком, не боявшимся никого и ничего, и, когда служивый из МГБ поднял на него руку, зильберенок начал его душить. Получил за это десять лет и был отправлен по этапу в Карлаг, отбыл срок, вышел за колючку и оказался в степи один. Ни родни, ни адреса. В лагере он заболел туберкулезом, приблудился к казахской семье, помогал им по хозяйству, а они его выхаживали. Потом Зильбер женился на казашке Саре и родил двух сыновей и дочь. Его имени не помнил никто. Звали его агроном Зильбер, а чаще просто Зильбер.
Через какое-то время после это вызова по санавиации прихожу домой к отцу. В прихожей чьи-то грязные сапоги и по всей квартире гремучая смесь сельских запахов навоза, силоса, овчины. Отец с Зильбером сидят на кухне. Говорят о чем-то на непонятном мне языке идиш и все время плачет Зильбер.
Когда он ушел, спрашиваю отца:
— О чем вы разговаривали?
— Да так, о жизни.
— А чего он плакал-то?
— Если ты задаешь такой вопрос, то, скорее всего, не поймешь ответа, — сказал отец.
