Девочка на кресле-коляске против “Нового порядка”: как юная Ирена Бобовская вела графическую и печатную войну из оккупированной Познани и какие муки ей пришлось испытать перед казнью
Анна-Мария ЛАНДАУ
В ноябре 1939 года в Познани, превращенной нацистами в административный центр рейхсгау Вартланд, тишина на улицах имела вполне конкретную механическую природу. Город очищали от польского населения и еврейских семей с методичной беспощадностью. Попасть на улицу без специальных документов означало рисковать немедленной депортацией в генерал-губернаторство или отправкой в трудовой лагерь.
На этом фоне юная девушка, медленно передвигавшаяся по брусчатке в тяжелом инвалидном кресле, привлекала минимум внимания гестаповских патрулей. Для них она была лишь физическим проявлением “биологической неполноценности”, не представлявшим никакой угрозы.
Это была смертельная ошибка немецкой контрразведки.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Девушку звали Ирена Бобовская. В подполье она была известна под позывным “Неня” (а позже — “Выдра”). К девятнадцати годам из-за перенесенного в детстве полиомиелита её ноги были полностью парализованы. Но под плотным пледом, укрывавшим её колени в кресле-коляске, перемещались не только депонированные медикаменты, но и свежеотпечатанные тиражи, листовки, матричные подложки и секретные директивы Познанской вооруженной организации.
РЕДАКЦИЯ НА КОЛЁСАХ
До войны Познань была бурлящим университетским и культурным центром, но после нацистского вторжения регион был объявлен “исконно немецкой землей”, подлежащей тотальной германизации. Еврейская община города, насчитывавшая несколько тысяч человек, подверглась изоляции и конфискациям в первые же недели. Именно в этой атмосфере нарастающего террора Бобовская — поэтесса, талантливый график и бывшая скаутка — берет на себя роль главного редактора и иллюстратора подпольной газеты “Pobudka” (“Пробуждение”).
Подпольная пресса в оккупированной Польше была предприятием с практически нулевой выживаемостью. Для издания газеты требовались печатные машинки, бумажные рулоны, типографская краска и, главное, постоянная смена явочных квартир. В условиях Вартланда, где за хранение радиоприемника грозил расстрел, “Pobudka” выходила регулярно.
Бобовская не просто редактировала тексты. Обладая острым художественным чутьем, она сама создавала графические карикатуры и клише для заголовков. Газета стала оперативным хроникёром катастрофы, разворачивавшейся на глазах у населения: от первых массовых казней польской интеллигенции до планомерного изъятия имущества и ущемления прав еврейского населения Познани и окрестных местечек.
“ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС” НА СТРАНИЦАХ ПОДПОЛЬНОЙ ПЕЧАТИ
Вопреки распространенному заблуждению о том, что подпольная пресса региональных ячеек фокусировалась исключительно на узконациональном сопротивлении, материалы, проходившие через руки Бобовской, отличались отчаянной докуметальностью. В публикациях “Pobudka” и сопутствующих листовках нацистская антисемитская политика рассматривалась не как изолированное явление, а как первый этап тотального уничтожения прежнего гражданского общества.
Газета фиксировала первые депортации евреев из Познани в транзитные лагеря (такие как Форт VII), лишение их права на медицинское обслуживание, введение принудительного труда и первые сигналы о создании изолированных гетто в соседних городах, включая Лодзинское гетто (Litzmannstadt). Для Бобовской и ее соратников разоблачение нацистской расовой теории было вопросом не только политическим, но и этическим: на страницах издания систематически высмеивалась и подвергалась анатомическому разбору пропаганда Геббельса, а читателей призывали к саботажу распоряжений оккупационных властей и фиксации преступлений против человечности.
Для человека, физически прикованного к креслу, редакторская работа означала ежедневную игру со смертью. Матрицы для гектографа и печатные краски спрятать в квартире, где в любой момент мог произойти обыск, было почти невозможно. Бобовская превратила свое инвалидное кресло в мобильный штаб: под двойным дном и в полых частях конструкции транспортировались тексты сводок Совинформбюро и BBC, которые она сама транскрибировала по ночам, слушая запрещенный приемник.
БЕРЛИНСКИЙ ФИНАЛ
Сеть была раскрыта летом 1940 года. Абвер и гестапо провели серию арестов среди руководства Познанской вооруженной организации. Ирену Бобовскую арестовали 20 июня 1940 года. При обыске в её доме были найдены неопровержимые доказательства работы над очередным выпуском “Pobudka”.
Её провели через адские допросы в познанском Форте VII и тюрьме на улице Вронкецкой. Нацистские следователи пытались использовать её инвалидность как рычаг давления, лишая элементарного ухода и средств передвижения. В тюремных документах сохранились замечания надзирателей о её “фанатичном упрямстве”: Бобовская отказывалась давать показания на своих соратников, беря всю ответственность за создание и распространение подпольных материалов на себя.
После двух лет следствия и заключения в берлинской тюрьме Моабит, Нацистский народный суд приговорил 22-летнюю Ирену Бобовскую к смертной казни за “государственную измену и содействие врагу”.
26 сентября 1942 года в берлинской тюрьме Плётцензее приговор был приведен в исполнение через обезглавливание на гильотине.
КАК ПРОИСХОДИЛА КАЗНЬ НА ГИЛЬОТИНЕ?
Процедура казни на гильотине (Fallbeil — буквально “падающий топор”) в нацистском Берлине была доведена до конвейерного автоматизма. Непосредственно исполнение смертных приговоров (в том числе приговор Ирены Бобовской) проводилось в расстрельно-казненном центре — тюрьме Плётцензее на окраине Берлина, куда осужденных привозили из Моабита накануне или в день казни.
Казнь гильотиной происходила по жесткому бюрократическому и техническому регламенту.
О дате и точном времени казни приговоренному сообщали за несколько часов (или накануне вечером).
Заключенного переводили в специальный “блок смерти” (House III в Плётцензее), где заковывали в кандалы. По желанию допускался священник.
Ввиду инвалидности Ирены Бобовской, которая не могла передвигаться самостоятельно, к месту казни её транспортировали на специальной каталке или с помощью тюремных надзирателей.
Казни проводились не во дворе, а в отдельном одноэтажном кирпичном здании.
Помещение делилось на две части плотным черным занавесом: за занавесом находилась гильотина, с другой стороны — прокурор, тюремный врач, протоколист и представители администрации.
Немецкая гильотина отличалась от классической французской: она была полностью металлической, ниже по высоте (около 2–2, 5 метров), а ножевое лезвие спускалось с помощью специального механического рычага, а не по веревке.
Процедура занимала всего от 10 до 20 секунд на человека.
Прокурор зачитывал имя осужденного и подтверждал, что в прошение о помиловании отклонено.
Занавес раздвигался. Палач и два его помощника забирали приговоренного.
Человека фиксировали на скамье в положении лицом вниз, шея зажималась в деревянной блочной форме (шейном отсеке).
Палач нажимал рычаг, спуская лезвие весом около 60 кг.
Врач фиксировал смерть, указывал точное время в секундах, и тело немедленно уносили для подготовки помещения к следующему осужденному.
Тела казненных политзаключенных и участников сопротивления, как правило, не выдавались родственникам. В Берлине их передавали в Анатомический институт Берлинского университета (профессору Германну Штиве) для медицинских и анатомических исследований.
Родственникам казненного нацистские власти выставляли счет за “расходы на содержание и процедуру” (включавший 300 рейхсмарок за исполнение приговора и ежедневную плату за пребывание в тюрьме).
ТЕТРАДЬ ИЗ МОАБИТА
За несколько месяцев до казни, находясь в одиночной камере берлинской тюрьмы без возможности передвигаться, Бобовская продолжала писать. На обрывках бумаги карандашом она создавала стихи и микроскопические рисунки, которые узницы передавали из камеры в камеру. Её самое известное тюремное стихотворение “Ибо я учусь… ” стало своеобразным манифестом стойкости:
Ибо я учусь жить среди людей…
Эти строки, выученные наизусть выжившими заключенными, позже попали в женские бараки Аушвица и Равенсбрюка.
Ирена Бобовская не была политиком или военным стратегом. В истории Второй мировой войны она осталась фигурой редкого, почти идеального сопротивления: художница, превратившая печатный станок и собственное инвалидное кресло в оружие против тоталитарного государства, и не потерявшая способности видеть и документировать чужую боль даже тогда, когда мир вокруг неё рушился.
