На короткой ноге с Юрием Сенкевичем
Макс РОЙЗ
Ко мне в якутскую молодежку позвонил Павел Демидов, собкор «Известий по Дальнему Востоку, попросил встретить его товарища Юру Сенкевича и по возможности помочь познакомится с республикой.
С Пашей мы впервые встретились во Владивостоке, во время Всесоюзного совещания молодых передовиков Сибири и Дальнего Востока, которое проходило под эгидой ЦК Комсомола.
У меня на все эти массовые сборища аллергия, которая выражается в том, что я сразу же засыпаю. Редактор молодежки Вася Кириллин хорошо знал об этом, но выбора у него не было: все сотрудники были в разъезде. Посылая меня во Владик, он убедительно просил сесть не дальше десятого ряда и постараться не уснуть. Эту просьбу я выполнил.
Первый секретарь ЦК комсомола Сергей Павлов, открывая совещание, поднялся на трибуну и неожиданно его взгляд остановился на мне. Он, наверняка, не мог себе представить, что среди комсомольских передовиков мог оказаться бородач с подозрительной внешностью.
— А ну-ка, встань, — грозно сказал Павлов, глядя на меня.
Я продолжал сидеть, молча ругая себя, что послушался Васю и сел в десятый ряд.
— Я к тебе обращаюсь, бородач, — повторил Павлов, добавив в свой голос стали.
Я продолжал сидеть.
— Встань, пойди приведи себя в порядок и только потом возвращайся.
Весь зал уже смотрел на меня и продолжать сидеть просто не имело смысла.
Я встал, посмотрел Павлову в глаза и тоже на «ты» ответил:
— Не ты меня сюда прислал и не тебе выгонять, — и сел.
Я всегда знал, что женщины – это самая революционная часть нашего общества. Но то, что началось после моих слов, я даже в волшебном сне не мог себе представить. Комсомолки почти что хором начали стыдить комсомольского вожака страны:
— Как вы разговариваете с рядовым комсомольцем?.. Как вам не стыдно?.. Вы должны извиниться не только перед Максом – они каким-то образом узнали мое имя, — но и перед всем совещанием…
Объявили перерыв. Девчонки мне улыбались, а мужики пожимали руку, хотя большинство из них молчали в тряпочку.
Когда ажиотаж немного утих, ко мне подошел мужчина с очень внимательными карими глазами и протянул листок бумаги.
— Здесь мои координаты. Если выгонят, дай знать, помогу с трудоустройством.
В верхней части листка было напечатано: "Павел Павлович Демидов, корреспондент «Известий» по Дальнему Востоку".
Несмотря на то, что я не сомневался, что дни мои в молодежке сочтены, предложение Павла застало меня врасплох.
— Спасибо, Павел Павлович — сказал я, чувствуя неловкость за явную сухость своих слов.
— Можно просто Павел.
Во Владивостоке мы с Павлом провели четыре дня и расстались не просто добрыми товарищами, а единомышленниками по многим вопросам, которые в те оттепельные годы обсуждались в самых разных слоях советского общества.
А с работы меня не выгнали… Впрочем, расскажу по порядку. Прилетаю в Якутск и в аэропорту меня ждет белая «Волга» первого секретаря обкома комсомола Андрея Михеева. Все понятно, думаю, садясь в «Волгу», когда начальство срочно вызывает тебя, то это не для того, чтобы объявить благодарность.
Приезжаем в обком, захожу в кабинет первого, а он, коротышка, прыгает вокруг меня, размахивая кулаками и кричит: «Ты негодяй, который опозорил всю комсомольскую организацию республики. Таким, как ты не место не только в комсомоле, но и в нашей республике». Крики, угрозы, а в глазах Михеева плохо скрываемая радость. Я стою, молчу и не понимаю, в чем дело. В итоге этот танец с угрозами заканчивается словами: «За недостойное поведение на Всесоюзном Совещании, я объявляю тебе выговор. А сейчас, вон из моего кабинета».
Выговор – не туберкулез, с ним можно долго жить. Нет, думаю, что-то здесь не так. Иду к Саше Полякову, моему доброму и мудрому другу. Он по образованию охотовед и Иркутский сельхоз закончил вместе с Александром Менем, который потом стал одним из самых известных православных священников.
Мы познакомились с Поляковым во время моей командировки на Чукотку, где Саша заведовал факторией. Это такой магазин, в котором были собраны всевозможные дефициты, но купить их можно не за деньги, а на обмен. Пятнадцать шкурок песца, к примеру, и ты получаешь двуствольную ижевку с набором патронов, что было не меньшим дефицитом, чем само ружье.
В один из дней, когда я решил поближе познакомится с факторией, туда приехал пограничный полковник и сказал, что его жене нужна норковая шуба.
— Товарищ полковник, в вашем подчинении находятся сотни солдат, — ответил Саша. — Возьмите капканы, расставьте их вдоль границы и уже через неделю шуба будет ваша, на самых что ни есть законных основаниях.
Вечером, ужиная, Саша сказал:
— Как все-таки жаль, что мы с тобой не шпионы. Ведь граница СССР, как минимум, на неделю будет полностью открыта.
Дядя Галины, Сашиной жены, возглавлял Верховный Совет Якутии, и по просьбе племянницы устроил перевод Саши с Чукотки в Якутию. Таким образом Поляков принялся заведовать хозяйственным отделом обкома, то есть стал человеком, который был в курсе всех, даже самых подпольных, комсомольских дел.
Рассказываю про танцы Михеева, про выговор, а Саша смеется:
— Старик, — говорит он, — Михеев две недели тому назад вернулся из Москвы, где он отчитывался на бюро ЦК, и Павлов его там унизил, как только мог. И вдруг Михееву докладывают, что какой-то Макс из «молодежки» утер нос Павлову по полной программе. Но как же тут не радоваться.
…По просьбе Павла приезжаю в аэропорт, встречаю московский рейс и ищу высокого немножко лысоватого мужика, Юру Сенкевича. Дело это было задолго до путешествия на «Ра» и, разумеется, до знаменитого Клуба Кинопутешествий, то есть имя Сенкевича еще не было известно широкой публике.
Встретил, поужинали и договорились, что на следующий день вместе пообедаем и обсудим план его якутских каникул. Утром прихожу в обком, к Полякову, рассказываю о Сенкевиче, который мне очень понравился, и мы обедаем вместе. В итоге, Поляков договаривается с отделом пропаганды и нам выписывают командировки на Колыму. Юре, как распространителю комсомольских знаний, а мне, как сопровождающему.
Я не случайно попросил Полякова отправить нас на Колыму, так как очень хотел познакомить Юру с Мстиславом Игоревичем.
Сам я с Мстиславом Игоревичем познакомился год тому назад при довольно необычных обстоятельствах. Был я в командировке в Нижних Крестах и поселили меня в общем номере гостиницы, в котором уже жили восемь колымских бичей.
Бич с похмелья – злее волка
Пьяный бич милей овцы.
Была такая присказка на Севере, хотя в моем случае это далеко не соответствовало действительности. За несколько недель до командировки я по большущему блату купил вертикальную двустволку. И отправляясь на Колыму, решил захватить ружье с собой в надежде, что удастся поохотиться. И хоть с охотой ничего не вышло, но без ружья мне пришлось бы туго.
Бичи обычно кутили до 2-3 утра, а вставали к двенадцати, так как спиртные в магазинах Колымы продавались только с полудня. Однажды ночью, в очередной раз проснувшись от их пьяных криков, я встал и сказал:
— Мужики, имейте совесть. Вы спите до 12, а мне вставать не позже восьми – волка ноги кормят. Нельзя ли как-то потише?
— Ах ты, бля, интеллигент, — один из бичей разбил бутылку об стол и с остатком в руке пошел на меня, — мы ему, суке, спать не даем.
Я взял в руки двустволку.
— Давай, мужики, подходи, кто не трус. Двоих уложу, а третьего — прикладом. Три один – неплохой счет. Так что, подходи.
На что я тогда надеялся, не знаю, ружье ведь было не заряжено. Но слова мои сначала остановили «героя» с бутылкой, а потом другой сказал:
— Парень прав, давай, мужики, потише.
Остаток ночи я провел в полудреме, а утром пришел к первому секретарю райкома комсомола Сереже Хейфецу, которого знал еще по Питеру, и рассказал лишь некоторые детали прошедшей ночи.
— Вот тебе записка к Мстиславу Игоревичу, поживешь пока у него.
Более странной внешности, чем у Мстислава Игоревича мне и до сегодняшнего дня не приходилось встречать. Был он выше среднего роста, с большими, чуть на выкате, голубыми глазами и седым чубом, спадающим на большой лоб – лучшего портрета русского дворянина и придумать сложно. Но вот руки… А руки работяги.
Я прожил у Мстислава Игоревича два дня и за все это время кроме «Доброе утро, Спокойной ночи и обед на печи» – ничего не слышал.
На третий день прихожу в райком и Сережа спрашивает, все ли нормально.
— Почти, — отвечаю. — За два дня – два слова.
Сережа засмеялся, подошел к шкафу, заставленному трудами классиков, и, немножко отодвинув томик Ленина, достал бутылку коньяка.
Для современного читателя бутылка коньяка – это не более чем жест доброй воли. А в шестидесятые в Якутии не только коньяка, водки в магазинах не купишь – замерзала она и в продаже был только спирт.
— Скажешь Мстиславу Игоревичу, что это от меня. — Сережа протянул мне бутылку.
Но, конечно, самый большой подарок меня ждал вечером, когда коньяк разговорил Мстислава Игоревича.
Происходил он из древнего дворянского рода, штабс-капитан царской армии. Расстреливал 26 бакинских комиссаров, но уходить вместе с англичанами отказался. Вместо благополучной Англии, пошел на Север и обосновался на Колыме.
Второго августа 1933 года пароход «Челюскин» вышел из Мурманска во Владивосток, отрабатывая схему доставки грузов по трассе Северного морского пути за одну летнюю навигацию.
Но уже 13 февраля 1934 года в результате сильного сжатия «Челюскин» был раздавлен льдами и через несколько часов затонул. В результате катастрофы на льду оказалось сто четыре человека.
И тогда начальник экспедиции Отто Юльевич Шмидт обратился за помощью к аборигенам севера. Мстислав Игоревич, который к этому времени был одним из самых уважаемым людей Колымского края, организовал собачьи упряжки и спас всех членов экипажа «Челюскина».
Шмидт, вернувшись в Москву, представил его к ордену Ленина. Но прежде, чем наградить, решили познакомиться с биографией Мстислава Игоревича, и вместо ордена Ленина за ним выслали отряд НКВД.
В тайге, да и вообще на севере секретов нет и быть не может: слишком мало народу и все связаны самыми простыми словами: дружба для выживания. Как только отряд НКВД отправился в путь, вооруженные отряды чукчей, эскимосов и эвенов пришли к Мстиславу Игоревичу, готовые его защищать. Но он отказался:
— Слишком много пролито русской крови. Больше уж некуда.
В 1957 лагерь, в котором сидел Мстислав Игоревич, закрыли, многих реабилитировали, а его оставили на поселение, без права посещения Москвы, где у него еще жили сестры, и других больших городов.
Но в 1967 ему неожиданно разрешили проведать сестер. И на обратном пути он остановился на несколько дней у меня, в Якутске. Зная его характер, я ничего спрашивать не стал. Он ничего не стал рассказывать, только перед самым вылетом на Колыму, сказал:
— Повидал сестер. — Помолчал и добавил, — даже представить себе не мог, какими мы стали чужими… Да, видно, Колыма – это мой единственный и самый надежный дом.
…После знакомства с Мстиславом Игоревичем мы с Юрой шли в гостиницу молча. Ни слова о нем не сказали друг другу и на следующий день. Лишь перед отлетом Юра сказал:
— Мстислав Игоревич – это роман, это «Война и Мир» двадцатого столетия. Но об этом мы с тобой поговорим в другой раз.
Спустя несколько месяцев я прилетел в Москву и позвонил Юре.
— Ты где, старик? – с места в карьер спросил Юра
— На луне.
— Прекрасно. Встречаемся через час у гостиницы «Москва».
В тот вечер я узнал, что Юра был в отряде космонавтов и готовился стать первым врачом в космосе. Шансов у него было больше, чем у других. При приеме в отряд космонавтов очень большое внимание уделяется не просто состоянию здоровья, а способности организма адаптироваться и работать в состоянии невесомости. Юру поставили на вестибулярный тренажер и крутили пять минут, потом десять, пятнадцать, двадцать. Результаты потрясли не только врачей, но и весть отряд: организм Сенкевича никак не отреагировал на это испытание и вел себя так, как будто и не было никакой прокрутки.
За день до моего приезда правительственная комиссия решила, что первым врачом в космосе будет Борис Егоров.
— Боря отличный парень, — говорил мне Юра, — но меня, ведь, задробили только потому, что моя фамилия Сенкевич, а не Иванов или Сидоров. И конечно же, им известно, что мой отец хоть и полковник медицинской службы, но происходил из знатного польского рода.
— Юра, — сказал я, — но ведь тебе взамен предложили должность врача в Антарктиде, на полярной станции «Восток». Ну, слетал бы ты разок в космос, дали бы тебе Героя, потом месяц возили по стране, а через пару месяцев забыли бы о твоем существовании. А здесь, полярная станция и колоссальные возможности.
Я тогда представить себе не мог, что мои слова окажутся пророческими.
— А если я соглашусь на «Восток», ты приедешь ко мне?
— Если меня пустят, то готов даже ползти до самой Антарктиды.
Я не знаю, как и с кем Юре удалось договориться, но меня включили в состав одного из экипажей, регулярно летающих на станции «Восток» и «Беллинсгаузена». По идее рейс должен был быть прямым, с дозаправкой в Сингапуре. Но случилось так, что мы задержались в Сингапуре почти на сутки, проведя все время в гостинице для экипажей.
Перед самым полетом я узнал, что с нами летит Юлиан Семенов, и хоть "17 мгновений весны" еще не вышло, я читал его рассказы в журналах «Смена», «Москва» и мне было интересно познакомиться с ним поближе.
Нас с Юлианом поселили в один номер, но случилось так, что с ним хотел познакомиться не только я, но и весь экипаж, который собрался в нашем номере. Когда все было выпито и ребята разошлись по своим номерам, Юлиан неожиданно спросил меня:
— Почему нас, евреев, все так ненавидят?
Позднее я узнал, что Юлиан спрашивал об этом практически всех своих собутыльников, но тогда его вопрос застал меня врасплох: ни в университете, ни в Якутии никакой ненависти к себе я не чувствовал, хотя большинство моих друзей были русскими, украинцами или якутами. Но подумав, ответил:
— Наверное, потому что мы всегда бежим впереди трамвая.
— Что собственно ты имеешь в виду? — Юлиан внимательно смотрел на меня.
— Впервые в истории человечества закон о том, что человек после трудовой недели должен иметь шаббат, то есть выходной день, появился в Торе. Там же было написано о запрете рабства. Ну скажи мне, как Тора могла понравиться фараону или любому другому правителю Древнего мира? А царство небесное на земле, которое нам обещал раввин Иешуа, и которое мы теперь называем «коммунизмом»? А Эйнштейн, которому удалось посмотреть на наш шарик сверху?
— В этом что-то есть, — сказал Юлиан. — И мы это обсудим на трезвую голову.
Но обсуждать нам ничего не пришлось. По прилету на «Восток» Юлиан потерял сознание. Говорили, что это случилось по причине сильно разряженного воздуха и слабости его сердца. Вне зависимости от причин, Юлиан этим же рейсом улетел на большую землю и больше никогда наши пути не пересекались.
Юра встретил меня более чем радушно. Полярники не болели и ему явно было скучно. Даже сбор материала для будущей диссертации о поведении человека в экстремальных условиях был не в состоянии заполнить все свободное время, которое у него появилось на «Востоке». Но по-настоящему скуку развеял не мой приезд, а появление военного отряда, шедшего на Южный полюс.
Стоим мы с Юрой на крыше его медчасти и плюем вниз, проводя «уникальный» эксперимент: замерзнет ли плевок в полете или нет при температуре –65?
— Что, док, развлекаемся? – спрашивает, подходя начальник станции — Василий Семенович Сидоров.
— Провожу научные эксперименты, — не моргнув глазом, отвечает Юра.
В это время появляется отряд лыжников и один из них втыкает палки в снег, снимает лыжи и подходит к Сидорову:
— Подскажите, пожалуйста, где здесь кают-компания.
— Вам кто нужен? – спрашивает Сидоров.
— Начальник станции Сидоров.
— Я – Сидоров.
Лыжник взял под козырек и представился:
— Подполковник Татуев, руководитель сводного военного отряда.
— Мне сообщили о вашем походе на Южный Полюс, но я ждал вас дня через два. Сколько у вас человек? – спрашивает Сидоров.
— Двенадцать вместе со мной.
— Что ж, идемте, я покажу, где сможете разместиться.
Мы с Юрой спустились с крыши и прежде, чем Сидоров с Татуевым ушли, Юра сказал:
— А когда устроитесь, прошу ко мне.
— Это наш доктор, — сказал Сидоров, таким тоном, которым обычно говорят о самых бесполезных людях.
Мы с Юрой вернулись в медчасть. Настроение его коренным образом изменилось и сначала я не мог понять, почему его так вдохновил приход военного отряда.
Примерно через час раздался стук и на юрино «войдите», дверь открылась, на пороге появился Татуев:
— Здравия желаю, — сказал он, отдавая честь.
— Давайте без формальностей, — сказал Юра. — У нас, у полярников, все просто. — И достал из медицинского кабинета колбу. — Чистый, медицинский. – И видя некоторое замешательство гостя, продолжил, — за удачное покорение Южного Полюса.
— За это грех не выпить, — согласился Татуев.
Мы выпили и закусили, после чего Юра поинтересовался здоровьем членов военного отряда. А узнав, что нет никаких проблем, самым спокойным голосом спросил:
— Надеюсь, вы позаботились о том, чтобы снабдить каждого военнослужащего меховым суспензорием?
Подполковник заскучал. По его лицу было видно, что он понятия не имел о меховом суспензории и с чем это кушается.
Лицо Юры не изменилось, но в голосе зазвучали радостные нотки. И чтобы как-то это скрыть, он сказал подполковнику:
— Вы, конечно, знаете старый анекдот, как стоят полярники возле публичного дома и горько плачут. А на вопрос прохожего «что с вами, ребята?» хором отвечают: Да вот, какой-то козел на вывеске написал: «С мороженым не входить!!!»
Татуев смотрит на Юру, явно не понимая в чем дело.
— Если вы хотите отморозить свое «хозяйство» — это ваше личное дело, — сказал Юра, — а о личном составе вы подумали?
Видя замешательство подполковника, продолжил:
— Немедленно обратитесь к начальнику станции, чтобы он выписал каждому участнику экспедиции меховой суспензорий… Только учтите, Сидоров – скряга, каких свет не видывал.
Татуев уходит и минут через сорок возвращается. Юра смотрит на него и спрашивает:
— Что, не дал? Наверное, сказал, что я вас разыгрываю?
— Да, так и сказал, — скрывая смущение ответил Татуев.
— Я же предупреждал, что у Сидорова ледяной сосульки не выпросишь даже на полюсе.
В это время зазвонил, телефон. Юра взял трубку, кто ему звонил – я тогда не знал, но положив трубку, он сказал, обращаясь к Татуеву:
— Срочный вызов, но вы меня подождите, я скоро вернусь.
И действительно минут через двадцать Юра вернулся.
— Где ваше заявление, — прямо с порога спросил он.
Подполковник Татуев достал из кармана лист бумаги. Юра взял заявление, прочитал и одобрительно кивнул головой.
— Хорошо написано. А теперь идите к Сидорову, положите на стол это заявление и голосом, не требующим возражения, потребуйте его подписать.
Когда Татуев ушел, Юра посмотрел на меня и сказал:
— Жизнь всегда таит приятные сюрпризы. Нужно только уметь их разглядеть.
Тогда же я узнал, что никакого вызова не было, а звонил Сидоров, который пригласил Юру к себе и пытался устыдить за розыгрыш Татуева.
— Ты что окончательно охренел от скуки? – спросил Сидоров.
— Неужели вы не видите, что всех нас – и вас в том числе – давно уже скука заела? — Юра не собирался сдаваться. — Ну а с этим суспензорием жизнь хоть на пару недель станет веселее.
Через полчаса в медчасть вернулся Татуев с подписанной заявкой.
— Ты просто молодец. Настоящий офицер, — сказал Юра и протянул подполковнику двенадцать меховых варежек.
Татуев недоуменно смотрит на варежку и, показывая глазами на отделение для указательного пальца, спрашивает:
— А это для чего?
— Как для чего? – удивленно спрашивает Юра. — А вдруг у кого-нибудь встанет? Мужик, знаешь, – он и на полюсе мужик, — и уверенным голосом продолжает: — Здесь все просчитано, на все, как говорится, случаи жизни. – И помолчав, добавляет: – но выдаю вам только на временное пользование – у самих не хватает. Пожалуйста, расписочку, что на обратном пути с Полюса вы вернете суспензории в целости и сохранности.
Подполковник расписку написал, но суспензории не вернул. А готовя экспозицию о походе военного отряда на Южный Полюс, руководители экспедиции пытались выставить в качестве экспоната и меховой суспензорий. Но вмешался старый полярник академик Алексей Федорович Трёшников и этот столь ценный экспонат остался лишь в памяти полярников.
Мы встретились с Юрой Сенкевичем в Москве после его возвращения со станции «Восток». О планах на будущее не говорили, а просто наслаждались хорошей погодой и общением друг с другом.
И хорошо, что не обсуждали, потому что сама Судьба преподнесла Юре абсолютно неожиданный подарок, который по иронии той же судьбы был связан с именем Бориса Егорова, первого врача-космонавта.
Заходит Борис в отдел кадров, а кадровик чуть ли не матом кроет всех иностранцев вместе взятых, а Тура Хейердала в отдельности. Борис поинтересовался в чем дело и кадровик показал ему письмо, в котором Тур пишет, что для экспедиции на "Ра" ему нужен врач, знающий английский, и с чувством юмора.
— Я ему что родить должен такого врача? – не унимается кадровик.
— Зачем рожать, — отвечает Борис. — У нас есть Сенкевич, врач с прекрасным чувством юмора, да и с английским у него проблем нет.
Дальше были две экспедиции на "Ра" и "Клуб Кинопутешествий", который вошел в книгу рекордов Гиннесса, как самое долгое шоу на телевидении.
Электронный адрес автора: [email protected]
