В конце 1868 г. (ему 21 год), после первой научной экспедиции и публикации он совершает шаг, определивший его будущее. Он берет себе вторую фамилию "Маклай". Точно дату установить невозможно, но более ранние письма родным он подписывает "Н.Миклуха" или "М.". Перемена имени — это перемена судьбы. Фактически Миклуха не просто дистанцируется от семьи, престает быть потомком безвестного запорожского казака Миклухи, но и от родины. Он становится гражданином мира. Человеком ниоткуда. С Луны. Бесстрастным ученым, путешественником в неведомое, сверхчеловеком. Насколько это решение было сознательным выбором, понимал ли он, что делает — можно только догадываться. Однако позволим себе некоторые предположения. Возможно, ему надоело слышать, как европейцы коверкают его труднопроизносимое экзотическое имя. (Например, в регистрационном списке Гейдельбергского университета (1864 г.) он значится как "Николай фон Миклухер", дворянин".)
С происхождением "Маклая" ясности нет. Согласно одним источникам, в семье М-М. бытовала легенда, что их предок приехал в Россию из Шотландии в начале XVIII века, отличился при Екатерине II на поле брани и получил дворянство. По другой версии, шотландкой была прабабушка нашего героя. Знаменитый исследователь Африки Давид Ливингстон происходил из шотландского клана Маклаев, а будущий австралийский покровитель М-М, богач и биолог-любитель носил фамилию Маклей. Случайные совпадения?
В дальнейшем его имя будет варьироваться. В ряде случаев он подписывается: Nicolas de Miklouho-Maclay. Иногда — "барон Маклай". Свое баронство он объяснял тем, что ему надоело объяснять англичанам сословное устройство русского общества. Но в любом случае барон Маклай — это вовсе не Николай Миклуха. Эта невинная хитрость пригодилась ему не только для общения с сильными мира сего, но и для сватовства к дочери губернатора штата Новый Южный Уэльс Маргарет Робертсон. Маклай представлялся не просто исследователем с мировым именем. Баронский титул давал основания причислять его к аристократии (кто там знает, как это в России устроено). Позже он будет называть себя Тамо боро боро — начальником всех папуасов.
Важную часть маклаевского образа бескорыстного служителя науки, готового ради неё идти на любые страдания и лишения, составлял аскетизм. М-М. всю жизнь бедствовал, на него наседали кредиторы, упрекала мать. Он пускался в опаснейшие путешествия, не имея возможности запастись самым необходимым. Но есть некоторые нюансы. М-М. относился к деньгам с величайшим презрением. Иначе чем "глупые гроши" он их не называет. "Глупо зависеть от такой дряни, как от денег" — постоянный рефрен его писем. Для него главное — независимость, которая, впрочем, без денег немыслима. Он пишет матери из Бюйтензорга: "Мои задачи подвигаются к концу, года через два я могу вернуться в Европу, но можно ли мне будет жить независимо там. Буду ли я иметь столько средств, чтобы вполне на свободе, не завися от какого-нибудь жалованья или вспомоществования, продолжать мои научные работы? Мне нужно немного, я буду малостью довольнее, чем продавать за тысячи свое время и мысли". При этом он никогда не предпринимал никаких усилий, чтобы денег заработать. По всей видимости, ему предлагали профессорское место в университете, но он от него отказался. Он пишет своему другу А.А.Мещерскому: "Закабалять себя кафедрою, связать с каким-нибудь захолустьем, хотя бы и Петербургом, — на то у меня не было и не будет никогда желания". Он также не торгует своими коллекциями, что было в то время делом весьма прибыльным (расцвет колониализма вызвал моду на всяческую экзотику).
При этом занятия наукой были тогда делом людей состоятельных. Дарвин вряд ли написал бы "Происхождение видов", если бы отец не определил ему солидную ренту, а жена не владела заводами Веджвуд. Императорское географическое общество выделяло М-М. ничтожные суммы, поскольку, согласно уставу, не финансировало исследований территорий, не примыкавших непосредственно к России — представления о государственных интересах были в то время весьма ограниченными.
Притом, что М-М. был вынужден терпеть всяческие лишения, тяга к комфорту и настоящему богатству у него была велика. Он вообще крайне привередлив в том, что касается условий жизни.
Но так нужно для "пользы науке". Например, для того чтобы служить ей, М-М. необходимы особые условия и полное одиночество. Ему требуется для работы "дом, состоящий из двух довольно обширных комнат (каждая с двумя верандами, кроме необходимых служб), с трех сторон окружен водами пролива, а с четвертой примыкает к девственному лесу. (…) Кроме того, в нем будут два удобства, которые по-моему, имеют немаловажное значение, а именно: прекрасный вид и полное уединение".
Каковы оказались плоды его истового служения науке? Конечно, М-М. большую часть жизни посвятил собиранию материала, был очень слаб здоровьем, рано умер. Но всё-таки.
М-М. печатал свои статьи в научных журналах восьми стран мира. В его честь были названы растения и животные. Он был другом и коллегой знаменитых людей своего времени, почётным, действительным членом и членом-корреспондентом семи научных обществ и организаций. Его активность и жертвенная преданность науке, а также широта интересов таковы, что возникает ощущение, что он внёс вклад во множество научных дисциплин — от биологии и антропологии до океанологии и физической географии. Однако каковы были его реальные достижения — определить непросто.
М-М. начал свою научную деятельность весьма успешно. Проучившись год (!) в Йенском университете под началом знаменитого и эксцентричного биолога-дарвиниста Эрнста Геккеля, он отправился с ним и ещё одним знаменитым в будущем зоологом Антоном Дорном в экспедицию на Канарские острова. Там он занимался морскими губками и сделал некое открытие (по крайней мере, таковым оно представлялось в то время), которое принесло ему известность в международных научных кругах.
Из работы юного натуралиста следовало, что ученые мужи, изучавшие губки десятилетиями, глубоко заблуждались относительно их анатомии и физиологии. Продолжение исследования губок мирового океана было поставлено им одним из первых пунктов программы, которую он составил для Географического общества, взявшего на себя организацию и финансирование экспедиции в Южные моря. Казалось бы — проблема интересная разве что узкому кругу специалистов. Однако не все так просто. Открытая им губка, как представлялось, давала ключ к пониманию эволюции всех родов губок, а значит, и всех высших организмов. Теория эволюции получала неотразимое эмпирическое доказательство. Надо сказать, что в конце 60-х годов XIX века дарвиновская теория возбудила умы не только ученых. В её сути мало кто тогда разобрался, даже среди биологов, но представления мыслящей части человечества о мире пошатнулись. В частности, возникли первые, как казалось, научно обоснованные теории о неравенстве человеческих рас и социальный дарвинизм. Это было сопоставимо разве что с социальными последствиями открытия Эйнштейна. Биология в то время была не менее модна, чем ядерная физика в первой половине ХХ века.
Прочие его биологические достижения оказались недолговечны. Открытый им вид древесного кенгуру, как выяснилось, был описан еще в XVIII веке, предположения о наличии рудиментарного плавательного пузыря у акул также не подтвердились.
Скудность научного наследия Маклая, конечно, можно оправдать тем, что он большую часть времени провел в экспедициях и времени на обработку материала у него не было. К тому же некоторые его работы по неврологии, вероятно, действительно погибли во время пожара в Сиднее. Как бы то ни было, за сорок лет работы Миклухо-Маклай не выдал ни одной стоящей идеи, которая повлияла бы на развитие биологии, а все его попытки открыть новые виды животных окончились неудачей. В сущности, он был скорее натуралистом-любителем, чем ученым-биологом. Тем более что основной сферой его интересов в зрелом возрасте стала антропология.
В советской истории науки М-М. знаменит, прежде всего, как антрополог и этнограф. Институт этнологии (в прошлом — этнографии) и антропологии РАН носит его имя. М-М. — звезда русской антропологии.
Посмотрим, каковы же его достижения в области антропологии-этнографии.
