Шмуэль-Йосеф (Шай) Агнон стал лауреатом Нобелевской премии 1966 года. И хотя премия была поделена между двумя писателями — Агноном и швейцарской поэтессой Нелли Закс, писавшей по-немецки, но исключительно на тему Катастрофы, — значение этой премии в истории еврейской литературы огромно
Лев ФРУХТМАН
Согласно правилам интеллигентности и присущей ей скромности, я бы никогда не отважился поставить себя в один ряд с Великим писателем и Великим событием не только в истории Израиля, но и в военной истории XX века. Но так уж случилось со мной пятьдесят лет тому назад, что я нечаянно оказался в этом, вызывающем несомненный интерес, ряду субъектов.
Итак, кто такой Я? — Это молодой человек тридцати лет, переводчик еврейской литературы, как советской так и зарубежной, глубоко убежденный в том, что русскому читателю все это должно быть очень интересно. Будучи уже тогда участником так называемых "переводческих сред", проводимых раз в неделю в Доме Литераторов секцией художественного перевода Союза Писателей, я знал, что там собирались переводчики со всех возможных языков, пожалуй, только не с санскрита и иврита. (Санскрит был мертв, а иврит — запрещен).
Агнон (Шмуэль-Йосеф) — это несравненный классик еврейской литературы, первый среди еврейских писателей Нобелевский лауреат по литературе (1966 года), вершина литературы Израиля, чьи рассказы до сей поры остаются загадочными и до конца неисследованными. Агнон — это чудо!
Шестидневная война — как теперь доподлинно известно, это та война, что перевернула судьбы тысяч евреев в СССР, та война, которая многих евреев подняла с духовных колен, война, вызвавшая волну репатриации в Израиль. И эта война — тоже была чудом.
А место действия — Москва в июне 1967 года.
На Цветном бульваре летает тополиный пух. Лето московское вошло в силу. Молодые мамаши прогуливают своих малышей. У афиш Московского цирка — небольшая толпа любопытных.
Я иду по бульвару в пиджачке букле модного цвета. Иду походкой именинника: как же ведь у меня в портфеле три рассказа (целых три!) Шмуэля-Йосефа Агнона. Израильского писателя, увенчанного лаврами Нобелевской премии в Стокгольме. Но ни одна душа, думаю я себе, во всей Москве и окрестностях, не знает о нем. И я несу рассказы в "Литературную газету", надеясь, на сей раз потрясти редакцию. Ведь именно в "Литературке" появилось сообщение в несколько строк петитом, что "Нобелевским лауреатом по литературе в 1966 г. стал неизвестный писатель Израиля Ш.Й.Агнон".
Имя Агнона не упоминалось до той поры даже в вышедшей в 1965 году (впервые в СССР) антологии "Рассказы израильских писателей", в которой были представлены более 20 авторов, писавших на иврите и на идише: среди них были А.Аппельфельд. X.Бартов. М.Шамир, К.Кацетник и другие значительные писатели. Но Агнона среди них не было. И вдруг — Агнон оказывается впереди всех. Так бывало не раз, что Нобелевская премия освещала вдруг ярким лучом дотоле малозаметное (для зарубежья) имя. И я сгораю от нетерпения скорей отдать в печать свежеиспеченные переводы рассказов свежеиспеченного лауреата.
Вы спросите, каким образом попали ко мне рассказы Агнона — мол, где пребывает светлейший Агнон и где я, неведомый миру еврейский переводчик?
Секрета здесь нет: на рассказы Агнона я наткнулся, читая апрельский номер журнала "Советиш геймланд" ("Советская родина") на языке идиш за 1967 год. Журнал, как известно, издавался в Москве, на Кировской улице, дом 17, и не очень жаловал Израиль и израильских писателей, но тут, как говорится, отступил от правил. (Спустя десятилетия, уже будучи гражданином Израиля, я прочитал в огромном научном томе исследователя Дана Леора "Жизнь Агнона" (Изд-во Шокен, 1998 г.) каких трудов стоило главреду "Советиш Геймланд" товарищу Арону Вергелису встретиться с Агноном в Лондоне, и убедить его дать четыре рассказа для советского еврейского журнала).
Прочитав рассказы Агнона, которые были мастерски переведены с иврита на идиш, я понял, что это большая Литература. Она узнаваема сразу, с первых строк, как узнаваема настоящая литература в лермонтовской "Тамани", в толстовском "Хаджи Мурате", в чеховском "Ионыче". Рассказы Агнона поразили меня сразу — и своей необычностью, и мифологическим колоритом, и чудесным незнакомым израильским ароматом. Никогда не забыть мне тех счастливых часов и дней, когда я переводил три рассказа Агнона, отделывая и отшлифовывая каждую фразу. До этого я перевел несколько рассказов Шолом-Алейхема для нового, готовившегося тогда в Госиздате собрания сочинений еврейского классика. К моему великому изумлению, я нашел, что Агнон интересней великого классика. Интересней даже Шолом-Алейхема, удивлялся я. И в силу этого был уверен, что рассказы Агнона напечатают непременно, и в любом издании.
Смущало лишь одно обстоятельство: писатель-то израильский хоть и лауреат. И буквально несколько дней назад закончилась победоносная шестидневная война. И словосочетание "израильская агрессия" уже не только было у всех на устах, но и обошло все советские газеты, начиная с "Правды" и кончая самыми периферийными типа какой-нибудь "Камчатской правды", попугайски повторявшими тезис об израильской военщине, обижающей бедные арабские страны, которые с голубиной кротостью взывают к международной общественности и к "миролюбивому" Советскому Союзу.
Общеизвестно, как в те дни накалилась политическая обстановка вокруг Израиля, какой трезвон подняли советские средства массовой информации вокруг Шестидневной войны. Однако в массе своей простой русский человек, в принципе не жаловавший евреев, на сей раз откровенно смеялся над официальными заявлениями по поводу израильской агрессии. Да и в диковинку было, как это вечно плачущие тщедушные "жидки" могли сокрушить такую чернозадую орду египтян. Один мой приятель, еврей-журналист Павел Ш. клялся, что случайно стал свидетелем такого диалога двух женщин в метро:
— Слыхала, как евреи намяли бока арабам?
— Скажешь тоже, это ведь не те евреи, не наши!
— То есть как не те? А какие же?
— Да это же древние евреи!..
Да, походило на анекдот. С тех пор мы с ним часто, говоря об Израиле, смеялись — "не те евреи, а древние". А евреи наши — "современные", кто открыто, кто в душе, радовались этой "исторической победе еврейского народа". По Тверскому бульвару, как сказывали, важно прохаживался, гордо выпятив грудь и дурацки улыбаясь всем прохожим, комический актер Трактовенко, бывший артист театра Михоэлса. Он как будто праздновал личную победу: увидев еврея, останавливался и спрашивал: "Ну, что скажете? Таки здорово, а?".
В такой общественной атмосфере отважился я предложить советским органам печати рассказы Ш.Й.Агнона.
Свое безрассудство я осознал не сразу. "Прийти в себя" помогли мне редактора, среди которых были и "лица еврейской национальности". На деле это выглядело примерно так. Вот я вхожу в огромное здание на Цветном бульваре, в котором помещаются две еженедельные газеты: "Литературная Россия" и "Литературная газета" (и там, и там полно сотрудников-евреев, обе газеты, особенно детище Чаковского, политизированы крайне и обе же предельно заангажированы).
Итак, я сажусь в лифт, нажимаю кнопку на шестой этаж — и оказываюсь в редакции "Литературной России".
Я ошибся этажом: "Литературка" помещалась этажом ниже. Но тут я вспомнил, что здесь работает хорошо знающая меня журналистка и поэтесса Ирина Озерова, очень милая женщина (светлая ей память).
Направляюсь прямо в её кабинет, где вместе с ней сидят еще двое коллег: литературный критик Володя Левин, зихроно ливрохо, и детский поэт Юрий К-к. Войдя и поздоровавшись со всеми, тепло раскланявшись с И.Озеровой ("A-а, Лева, с чем пожаловали?"), я без обиняков произнес:
— А вот я вам принес три рассказа большого израильского писателя Шмуэля-Йосефа Агнона. В своем переводе, естественно.
И для пущей важности добавил:
— Между прочим, лауреат Нобелевской премии… Впервые на русском языке…
Надо было видеть, лица этих трех интеллигентных людей, наверняка увлекавшихся западной литературой, самиздатом и проч. Как будто я сказал, что принес бомбу замедленного действия, которая из-за неисправности механизма может в любую минуту взорваться.
Ирина Озерова, женщина с юмором, медленно раскатав в пальцах "беломорину" и закурив, сказала нараспев:
— Товарищи литераторы, послушайте, что он нам предлагает? Он нам предлагает рассказы израильского писателя. Подчеркиваю, израильского… И это — на фоне международных событий…
Взирая на меня, как на сумасшедшего, она вышла из комнаты редакции.
Вслед за ней, с таким же недоуменным выражением лица вышел и В.Левин (впоследствии оказавшийся скрытым диссидентом и уволенный из редакции). Они вышли курить, и надолго. А Юрий К-к. сидевший за пишущей машинкой "Москва", посмотрел на меня долгим взглядом и наконец выпалил:
— Вы это всерьез?.. Как же вы решились поставить нас в такое неловкое положение?
Он украдкой показал на телефонную розетку. Это означало (уточняю для непосвященных), что в телефонной розетке могло быть подслушивающее устройство, с помощью которого компетентные органы улавливали все редакционные разговоры, мотали их на ус и на магнитофонные кассеты.
Я искренне недоумевал, отчего они так испугались.
— Ведь рассказы уже апробированы, они были опубликованы в "Советиш геймланд", а это как-никак издательство "Советский писатель"!.. — сделал я попытку как-то оправдаться в своей безрассудности.
— Главный редактор журнала товарищ Вергелис мог себе позволить, — многозначительно произнес умудренный опытом К-к, — а мы, простите, нет-с…
На нет-с и суда нет-с! И, сконфуженный, я покинул помещение редакции "Литературной России".
В "Литературку" я, конечно, в тот день уже не пошел. С меня достаточно было реакции славных редакторов "Лит. России". Именинное настроение с меня слетело, как пух с тополей. В последующие дни я предпринял еще несколько деликатных попыток предложить рассказы Агнона различным литературным изданиям. Кое-где меня уже воспринимали не как сумасшедшего, а как человека, предлагающего антисоветский материал с провокативной целью. А я был наивен, как герой агноновского рассказа "Отец вола". Теперь я уже надеялся на чудо.
И оно едва не случилось. Мне пришло в голову отдать рассказы в "Неделю", известное своим либерализмом воскресное приложение к "Известиям". Во-первых, думал я. "Неделя" часто печатала на своих страницах зарубежные новеллы, порой довольно острые и смелые. Во-вторых, в отделе литературы и искусства сидел молодой писатель Анатолий Макаров, поклонник западного кино и человек широких взглядов и… абсолютно русский, что в моем случае было важно.
Действительно, Макаров при мне быстро пробежал глазами несколько страниц Агнона. Быстро сообразил, в чем дело, и твердо заявил:
— Дадим в один из ближайших номеров!
Спустя две недели он так же коротко и твердо ответил на мой телефонный звонок:
— Дать не сможем… Понимаете, международная обстановка такая, что…
— Да при чем тут международная обстановка?! — взорвался я. — Ведь речь идет о талантливом писателе, может быть, гениальном…
Безвинный Макаров, не зная, что ответить, извинившись, положил трубку.
Я еще успел крикнуть, чтобы почтой вернул мне рассказы Агнона. Но я их больше так никогда и не получил. Возможно, до сих пор мой Агнон лежит в архиве приснопамятной "Недели".
И все-таки нашелся один смелый и доброжелательный человек.
В один из дней мне позвонил заведующий отделом юмора и сатиры "Литературной газеты" Илья Суслов, который выискивал для своей знаменитой 16-й полосы все самое-самое.
— Я прослышал, что у вас есть рассказы какого-то интересного израильского автора. Там что, и юмор имеется в наличии?
— Есть и юмор, — ответил я мрачно.
— Несите немедленно. Что-нибудь придумаем.
И я как угорелый помчался в редакцию "Литературной газеты", где был принят ласково и радушно. Илья Суслов, внимательно и хитро поглядывая на меня, прочитал рассказы Агнона, отобрал один из них — короткий, страничек на пять, рассказец под названием "Волк и Исайя-пророк" и, довольный собой, хохотнул:
— Дерзнем, однако!..
И хотя он, уверенный в своем отборе, подготовил рассказ Агнона по всей форме на редакционном бланке "дерзнуть" ему пришлось на другом поприще.
Рассказ, конечно, не пошел, спустя полгода и его с раздражением забрал, хотя Илья клялся, что, улучив момент, напечатает его.
Но момент не наступал, и не мог так скоро наступить, потому что наступали крутые брежневские времена, и сам И.Суслов из отдела юмора и сатиры ретировался по израильской визе за море-океан в гостеприимную Америку, где, как я слышал, с трудами великими прибился к журналу "Америка" на русским языке и выпустил веселую книжку "Рассказы о товарище Сталине и других товарищах". Я вспоминаю его с теплотой, потому что ом действительно хотел напечатать Агнона, и позже я понял, почему он этого хотел…
В ближайшие дни мы предложим читателям один из рассказов Агнона — "Отец вола":
https://www.isrageo.com/2016/12/14/abu-tor/
