«Тяжелый песок» Берты Меламед
Ирина МАЗУРА
Берта Давидовна Меламед из южного израильского городка Офаким – большая любительница хорошей серьезной литературы. А вот роман «Тяжелый песок» Анатолия Рыбакова не читала. И фильм с одноименным названием смотреть не стала. Слишком это было бы больно, ведь судьбы героев ленты так похожи на ее личную еврейскую сагу.
Два года и полтора месяца выживала девочка-подросток в Минском гетто. Вечностью тянулись напитанные слезами и кровью дни. В самые черные – когда гибли родные, близкие, время будто вовсе останавливалось. Как мокрый тяжелый песок в треснувших, пропускающих влагу часах.
В основу очерка, который мы предлагаем вашему вниманию, легли рукописные воспоминания и интервью Берты Давидовны.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЕСЛИ БЫ СТРАДАНИЯ МОИ НА ВЕСЫ ПОЛОЖИЛИ…
СЕМЬ «Я»
Из страшной осени сорок первого, сотканной из горя и страха, счастливым сном, сказкой казались самые обыденные фрагменты из жизни большой дружной семьи всего-то годовой давности. Берта часто вспоминала, как возвращался со смены уставший отец, как садились все вместе за обеденный стол, над которым витал уютный домашний запах свежеиспеченного хлеба. А уж в нем-то родители девочки знали толк, оба были пекарями, кондитерами от Бога. На работе, у печи, кстати, и познакомились.
Было у Давида и Хаси четыре сына и три дочери – поистине семь «я». Все – без принуждения, с охотой и легкостью учились: младшие – в школе, а старший — Абрам – в политехническом институте. Отец мечтал о хороших профессиях для детей, а Берту, которую он называл «мижинке» (на идише – младшенькая), видел в будущем не меньше, чем адвокатом.
Очень переживал, когда средний сын – Соломон, которого все называли уменьшительным именем – Сева, в 16 лет решил оставить школу и пойти в пекари по стопам отца. Да и женился потом, на родительский взгляд, рановато – в 19. Давид и Хася, хоть и не приветствовали ранний брак, но невестку Раю приняли в семью как родную. Прекрасно, с теплотой относились и к мужьям старших дочерей Оли и Иды. Так уж тут было принято, заведено – уважать выбор детей.
Семья была не богатой, но и бедной ее по тогдашним меркам не считали. Давид и Хася работали с утра до вечера, чтобы прокормить ребят. Были сыты, но ни разносолов, ни сладостей на столе не водилось. Берта Давидовна рассказывает:
— Иногда подружки угощали конфетами. Брала их неохотно, просто из вежливости. Да и до сих пор остаюсь совершенно равнодушной к тортам и шоколаду. Не привыкла к деликатесам.
Не было у младших детей и игрушек. Разве что две простенькие недорогие куклы: одну – тетя подарила, вторую – Берта получила в качестве приза на новогодней елке, где лихо и грациозно станцевала «Лезгинку». Девочка обожала детский сад. Там самыми увлекательными были занятия по рисованию. Часами могла сидеть, задумавшись, над листом бумаги и перебирать, как величайшую драгоценность, цветные карандаши. Дома всего этого не было.
Зато книг покупали много. Для них Абраша своими руками соорудил полки, занявшие огромную нишу в одной из комнат. Брали литературу и в библиотеке. Вечера в семье Фридлянд проходили в умиротворяющей тишине, нарушаемой разве что писком залетевшего комара да шелестом переворачиваемых страниц. Все, и младшие в том числе, зачитывались до глубокой полуночи.
ПРЕКРАСНОЕ «ДАЛЕКО»
Днем играли во дворе, братья Яша и Боря учили сестренку кататься на велосипеде. Он был на всех один – большой, взрослый, с рамой, мешающей маленькой Берте доставать ногами до педалей. Так что ездила на двухколесном, дребезжащем по мостовой агрегате практически стоя.
Любили ребята и другие физические упражнения. Гибкая тоненькая Берта чуть ли не с садовского возраста виртуозно вставала на «мостик», братья придумывали акробатические номера. Начинающая спортсменка-самоучка, зажмурившись от восторга и страха, по команде «ап!» летела с огромной высоты в крепкие руки Сени. Эти прыжки с импровизированной гимнастической пирамиды мальчишки называли «смертельными номерами». Когда папа заставал младших детей за шумными рискованными играми, очень пугался, говорил: «Осторожнее! Покалечите мне дочку…».
Мог ли догадываться любящий отец, что самые трудные испытания, самые настоящие смертельные «номера» у его мижинке впереди… Первый – когда поведут ее на расстрел. Еще один – когда шестнадцатилетняя девушка, задумав бежать из гетто, с замирающим сердцем поползет под колючей проволокой.
Главным источником любви, ласки, мягкой доброй силы был в семье отец. Жаль вот только – дома он бывал редко, до темна пропадал в пекарне. Но и редких минут общения хватало сыновьям и дочерям, чтобы подпитаться энергией, которую излучали родные карие глаза. Мама же была человеком своеобразным: вопреки расхожему мнению о типичной «аидише-маме», трясущейся над своими «птенцами», относилась к детям несколько отстраненно, даже холодновато, была скупа на ласку и похвалу. Но работала много, наравне с мужем обеспечивала семью. И дело свое очень любила. В теперешнее время Хасю назвали бы трудоголиком.
Недоданное матерью тепло младшие Фридлянд получали от старшей сестры, у которой перед войной уже было четверо собственных детей. Оля была высокой, статной, стройной, красивой. Несмотря на постоянную занятость, она всегда интересовалась школьными делами, проблемами братьев и Берты. А какой хохотушкой Оленька была, как очаровательно, от души смеялась над шутками знакомых, над прочитанным. Причем, почти всегда беззвучно, чтобы малышей не разбудить. Кроме ухода за новорожденным ребенком на молодой женщине, жившей с мужем в родительском доме, лежали все домашние заботы: и завтраком перед школой всех накормить, и убраться, и обстирать целую ораву. Все успевала, и как-то незаметно для окружающих, тихо, спокойно.
Ида, вторая дочь Давида, тоже была добрейшей души человеком. Внешне выглядела строже и сосредоточеннее старшей. Еще бы! Второй – после Абраши – поступила в институт. И какой серьезный – медицинский.
— Так вот весело и интересно мы жили, — задумчиво произносит моя собеседница и неожиданно прерывает рассказ. После паузы улыбка на лице Берты Давидовны гаснет, уступая место напряженной сосредоточенности. Перемена настроения, означает, что открывается новая страница саги о семье Фридлянд. И будет она гораздо трагичнее предыдущей.
БЕДА ПРИШЛА – ОТВОРЯЙ ВОРОТА…
Да, было бы неправдой сказать, что детство Берты было совсем уж безоблачным, стопроцентно радужным.
Первая беда пришла, конечно же, в 37-м, когда семьи коснулось черное зловещее крыло сталинских репрессий. Двоюродного брата Берты обвинили в антисоветской деятельности. Как почти всех невинно-севших – из-за пустяка. Доктор, пришедший по вызову к затемпературившему студенту, заметил на полке в доме пациента якобы запрещенную книгу. Соломона приговорили к десяти годам лишения свободы. А Абрашу, его кузена, исключили из института как родственника врага народа. С трудом ему удалось восстановиться и закончить вуз. Вместо 38-го — в 40-м. Тогда же Абраша и отбыл по распределению на постоянное место работы в Брест. Только короткой оказалась его трудовая деятельность – уже через несколько месяцев призвали в армию. Тогда же ушли служить и Сеня с Яшей.
ПРОФЕССОР КОРЧИЦ
Беда, говорят, не ходит одна. Настоящим горем обернулась болезнь отца. Давид Абрамович так много переживал за всех, в таком изматывающем режиме работал, что слег с тяжелейшей язвой желудка. Дети с тревогой наблюдали, как их любимый папа «тает» на глазах. Когда вес его упал до 55-ти килограммов, врачи, доселе лечившие пациента одной лишь диетой, забили тревогу: срочно нужна операция. Благополучного ее исхода медики не гарантировали, слишком истощенным был организм. Кто-то посоветовал обратиться к лучшему в этой области специалисту – профессору Корчицу. К нему и пошли на поклон.
Взглянув на больного, Корчиц хмуро покачал головой, засомневался, выдержит ли… Но все же прооперировал – удалил Давиду Абрамовичу три четверти желудка, иного выхода не было.
Восстанавливался отец семейства очень медленно и тяжело. Когда миновал кризис, кормили его по чайной ложечке протертой пищей. За всеми процедурами и режимом питания следил лично профессор. Был он немцем, педантом до мозга костей, а потому с присущей представителям его нации скрупулезностью, дотошностью, точностью, вниманием к каждой мелочи требовал беспрекословного соблюдения всех врачебных рекомендаций.
Как человек поистине благородный, от материальной «благодарности», собранной семьей Фридлянд по крохам, отказался, строго заявил Хасе:
— На эти деньги лучше отправьте мужа в санаторий…
Так и сделали.
…И трех лет не пройдет, как соплеменники талантливого хирурга отправят Давида туда, откуда доктор от Бога с таким трудом вытащил своего пациента – на тот свет. А потом – по очереди, с присущей немцам дотошностью, скрупулезностью, педантизмом планомерно уничтожат почти всех его детей и внуков.
ПРЕДЧУВСТВИЕ ВОЙНЫ
В июне 41-го Хася уехала работать шеф-поваром в пионерский лагерь, что находился в 25-ти километрах от Минска. Взяла с собой младшую дочь и старшую внучку Галю, той тогда девять исполнилось.
Пока беспечные ребятишки с радостным смехом носились по изумрудно-зеленой траве и разучивали бодрые патриотические речевки, взрослые все чаще и чаще хмурились. Хася, и так-то сдержанная в проявлении эмоций, совсем перестала улыбаться. Да и другие сотрудники лагеря нервничали, хотя и успокаивали друг друга изо всех сил, как заклинание произносили одни и те же слова: «Пакт о ненападении», « Не будет…», «Не решатся…», «Не нарушат…». В глубине души все лелеяли надежду, что ничего страшного этим летом не произойдет. А вообще-то, конечно, знали: страна негласно готовится к войне. Иначе с чего бы вдруг такой поголовный призыв минских ребят в армию. В одной только семье Фридлянд троих забрали: Абрам служил в Бресте, Сеня – в Ленинграде, Яша – в Западной Белоруссии.
Хася молчала, никому не рассказывала о последнем письме сына, отправленном им с товарищем совсем недавно. В послании своем Абрам обмолвился, что строит в Брестской крепости военные укрепления…
КРОВАВОЕ ЗАРЕВО
В ночь с 21-го на 22-е июня Минск, как и все большие города Советского Союза, цвел улыбками, тюльпанами, белыми платьями юных красавиц и светлыми рубашками ребят. По всей стране шел праздник – выпускные балы. Вчерашние школьники, среди которых был и будущий муж Берты, пели, вальсировали прямо на улицах, смеялись, строили планы на завтра.
В Москве, Ленинграде, Казани, Свердловске успели в ту ночь дотанцевать и дорадоваться. И только наутро узнали, что началась война.
А над Минском уже кружили хищные гитлеровские бомбардировщики. Смертоносными снарядами ударили нацисты по цветам, по празднику, по будущему.
Глухими разрывами, слышимыми и в десятках километрах от белорусской столицы, был разбужен и лагерь. Проснувшиеся первыми взрослые выскочили из летних домиков и увидели кровавое, стелющееся над верхушками деревьев зарево. Поняли сразу: страшное горе пришло. Минск, Каунас, Севастополь. Эти города, первыми принявшие на себя огонь, были названы Молотовым в его известной речи.
В тот же день в Апчак Горький, где находился лагерь, добирались родители отдыхающих ребятишек. Пришли Арон с шестнадцатилетним сыном Борей, Оля и Ида с мужьями Хоней и Зямой. Вместе думали, что делать дальше, куда бежать. Отец предложил идти всем в сторону железнодорожной станции. Но было уже поздно, все пути отрезаны. Не оставалось ничего другого, как 27-го возвращаться в Минск.
Когда шли по кромке шоссе, впервые увидели немцев в таком огромном количестве. К востоку текла грозная лавина танков, артиллерии, машин, в открытых кузовах которых сидели гитлеровцы. Они горланили песни, играли на губных гармониках, радостно смеялись.
Почти у всех были засучены рукава. Уже готовились к жуткой «работе» — массовым расстрелам тысяч мирных людей.
ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ГОРОД
Минск как подменили. Уезжала в начале лета Берта из красивого, солнечного, зеленого, радостного города. Вернулась на пепелище. Редкие кирпичные здания уцелели после бомбежки. Через семь дней после начала войны нацисты уже вовсю хозяйничали на улицах. Тогда же Минск услышал о первых расстрелянных. Убивали без суда и следствия, только за то, что еврей.
Жители перестали выходить на улицы, дети жались к перепуганным родителям, не удалялись от них ни на шаг. Им даже и объяснять не надо было, что за каждым углом таится смерть. Перевернутый с ног на голову город. Перевернутая жизнь. Чужие немецкие буквы на вывесках, табличках. Чужие страшные порядки. Впрочем, они уже таковыми и не казались. Лающий немецкий язык с наглой уверенностью вытеснял мягкий белорусский говор. Но не полностью, не до конца. Многие из местных «перекрасились», пошли в услужение к нацистам, в полицию. Их и боялись больше всего. Немцы ведь не знали точно, кто – еврей, а кто — нет. Переодетые в черное подлюги указывали, выдавали вчерашних соседей, коллег и приятелей. Сначала – десятками, потом – сотнями. А еще через пару месяцев вместе с гитлеровцами гнали женщин и детей на расстрел.
ПЕРВЫЕ ПОТЕРИ
16 июля по всему городу был развешены листовки с текстом приказа: все трудоспособные мужчины должны явиться с документами на площадь у комендатуры для регистрации. Дескать для того, чтобы получить в дальнейшем работу. Национальность не указывалась.
Мужья Оли и Иды пошли, чтобы не подставлять под удар семьи. Белорусов, русских, поляков, переписав, отпустили по домам. А сильных молодых здоровых мужчин с семитскими чертами лица и соответствующей записью в пресловутой пятой графе привели на пустырь возле улицы Широкой. После пытки неподвижностью, голодом и жаждой вывезли в пригород Минска Тучинки и расстреляли. Трупы сбросили в загодя заготовленные рвы.
Так сестры Берты потеряли своих мужей. Оцепеневшие от горя, сидели они возле отца.
Не знали, что и сами скоро уйдут вслед за любимыми.
Это была первая массовая акция нацистов. Надо сказать, продуманная и психологически выверенная. Сначала уничтожили самых сильных, которые могли бы стать потенциальными противниками. Вдруг бы когда-нибудь набрались наглости «сопротивляться при погроме»… А заодно подточили основы семей. Жены, матери, дети после гибели мужей, сыновей, отцов чувствовали себя сломленными, одинокими, потерянными.
ЖИТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ!
Следующим шагом врага была целая серия приказов, запрещающих евреям, в сущности, жить: ходить по тротуарам, разговаривать и здороваться с русскими и белорусами, появляться на улицах без желтой латы на одежде, петь. Женщинам – пользоваться косметикой и держать в домах украшения, рожать и беременеть. За невыполнением любого из этих приказов следовал расстрел.
Что было делать уже пребывающим на сносях? Отложить роды до лучших времен? Да они, эти самые лучшие времена, для евреек в положении и не настали. Будущие мамы были наказаны — убиты за непослушание. Даже и те, что носили под сердцем малюток еще до войны. Этим малышам никогда не суждено было родиться.
А дальше… Особым приказом евреев загнали в гетто, огороженное высоким забором из колючей проволоки. Район – тюрьма занимал поначалу довольно большую территорию – несколько десятков улиц и площадь под названием Юбилейная. На ней, в небольшом двухэтажном доме, разместился «юденрат» — управление.
Несколько дней шел обмен домами. Русские и белорусы переселялись в квартиры, оставленные евреями. Последние скорбным потоком тянулись к охраняемым полицаями и нацистами воротам, на которых «красовалось» предупреждение: «В пролезающих через забор будут стрелять!». «Новоселам» разрешалось взять с собой имущество и вещи, но не больше 20-ти килограммов. На взрослого полагалось полтора метра жилой площади. Детей, как «бесплатное приложение», в расчет не брали.
Несколько дней не иссякала скорбная человеческая река, напоминавшая гигантскую похоронную процессию. Пожилые мужчины и подростки несли сумки, коробки, свернутые одеяла, тюки с одеждой. Женщины держали на руках детей. Людей было много. Очень много. До войны почти треть населения Минска составляли евреи.
Семейству Фридлянд перетаскивать скарб не пришлось, их дом находился на территории, выделенной под гетто. Но потеснились. В крохотной трехкомнатной квартирке нашлось место еще для троих постояльцев – пожилой четы и 45-летнего солиста Белорусского оперного театра Бродского.
— Жена его, — вспоминает Берта Давыдовна, — была русской, певицей. Так вот он очень тосковал по супруге. Первое время она приносила к забору еду, кусочки хлеба. Потом стала ходить все реже и реже и в конце концов вовсе пропала. Боялась? Забыла? Самой есть было нечего? Не известно. Только Бродский очень быстро совсем сник – сутками не сходил с печи. Все время лежал, повернувшись лицом к стене.
Старик же с утра до вечера стоял у окна, смотрящего на восток, и молился на древнееврейском – иврите. Но не слышал его Всевышний, хоть и говорил с ним несчастный на одном языке…
НА КОЛЕНЯХ – К «ДУШЕГУБКАМ»
14 августа все были дома. Боря находился в дальней, комнате, а Давид Аронович сидел недалеко от входа, у стола. Вдруг резко, неожиданно в тишину ворвались громкие злобные крики и хлопки выстрелов. Борис успел запрыгнуть на печь, а старший Фридлянд растерялся, застыл в оцепенении.
Рывком растворилась дверь, и в квартиру вломились двое вооруженных гитлеровцев. Они схватили отца и волоком потащили его на улицу. Берта с Идой тут же бросились к окну и буквально отпрянули от представшего их взорам. По обочинам улицы стояли крытые машины – «душегубки», а посреди мостовой – беззащитные люди в окружении полицаев. Несчастных били ногами и прикладами.
А потом – подвергли самому страшному унижению – силой поставили на колени и в таком положении погнали к грузовикам прямо по камням, которыми была вымощена проезжая часть дороги. Тех, кто падал или не мог двигаться, тут же пристреливали. Трупы бросали в машины – к еще живым, но уже обреченным. Колонна двинулась по проторенной дороге — в Тучинки.
Там, в огромной братской могиле, покоятся тысячи представителей народа, который называют богоизбранным. Народа, забытого Творцом в самые страшные времена.
Давид Аронович Фридлянд ровно пять дней не дожил до 14-летия своей любимой мижинке. Как пережила его трагический, противный самой человеческой природе уход сама Берта? Как не разорвалось от горя ее маленькое сердце?
ЭКОНОМИКА ПО-НАЦИСТСКИ
Адская, запущенная безумными замыслами маньяка машина истребления целой нации стремительно набирала обороты, по нарастающей безжалостно перемалывала души, судьбы, семьи, жизни. Нацисты «добросовестно» выполняли и перевыполняли «план», поставили массовые убийства на промышленные рельсы. Называли их не иначе, как акциями.
Гитлеровцы постоянно разнообразили свой боевой арсенал. Уничтожали беззащитных женщин, стариков и детей не только пулями и автоматными очередями, но и угрозами, запугиванием, принуждением к непосильному труду.
Кстати, Минское гетто продержалось, просуществовало дольше других – 820 дней и ночей – именно потому, что знаменитая гитлеровская группа «Центр» спешила на полную катушку использовать дармовую рабочую силу. Евреи загружали и разгружали вагоны на железнодорожных станциях, чистили нужники и выгребные ямы, убирали улицы. Даже трупы своих родных сами складировали. Для этой цели была сформирована так называемая милиция, в которую вошли представители предназначенного к уничтожению народа.
Люди буквально валились с ног от непосильных нагрузок, болезней, усталости, истощения. Отработанный «материал» тут же «списывали» — расстреливали на месте и свозили в овраги. Многие умирали сами.
Немцы – традиционно, генетически экономны и бережливы. И в оккупированном Минске они действовали по принципу: к чему тратить лишние пули, когда есть такое верное средство, как голод.
Работающих кормили фактически помоями: в бурой, будто зачерпнутой из грязной лужи жидкости плавали, как вспоминает Берта Давидовна, «кусочки чего-то непонятного». За праздник – если среди этих ошметков попадалась картофельная шелуха. Выдавали после трудовой смены и по крошечному кусочку хлеба.
— Мерзкий его вкус до сих пор помню, — говорит Берта, — вязкий, как резина, и одновременно настолько черствый, что зубы можно было поломать. Он не разжевывался и не имел ни вкуса, ни запаха.
Везунчиками считали занятых на овощных пунктах. Надсмотрщики, не отходящие от людей ни на шаг, «великодушно» разрешали иногда брать домой грязные очистки. Их узники гетто мыли, перекручивали в мясорубке, добавляли в этот «фарш» муку и пекли лепешки.
СУП С КОТОМ
Тишина в обнесенном колючей проволокой поселении приговоренных стояла мертвая. Не слышно было даже ни собачьего лая, ни мяуканья кошек. Всех домашних животных к зиме 41-го уже съели. Берта же такой «деликатес», несмотря на жуткий, высасывающий силы голод, не пробовала, боялась, что вырвет.
Как-то вечером, зимой это было, Хася достала из кастрюли кусок мяса, поставила перед девочкой и скомандовала:
— Ешь!
— Да тут много очень, Я на завтра оставлю.
— Не надо. Все ешь!
— Откуда такая роскошь?
— Добрые люди дали, принесли…
Что в действительности принесли добрые люди, Берта узнала от матери уже после войны. Дело в том, что в русском районе, где ненамного, но все же было получше с едой, кое у кого еще оставались четвероногие питомцы. Их «предприимчивые» минчане тайком отлавливали и продавали еврейским «доходягам», которые днем работали в городе, вне гетто. Понятно, что мимо вооруженной охраны царапающуюся, орущую и вырывающуюся живность невозможно было пронести, и потому «сбывали» ее «торгаши» уже в разделанном виде.
КРАПИВНЫЙ ОЖОГ
Самой главной пищей узников было то, что растет под ногами – трава. Из нее и супы варили, и салаты крошили. Самой полезной и вкусной считалась крапива. Особенно много ее рвали возле кладбища. Туда и бегала Берта за витаминной «кормилицей» по улице Республиканская, что пролегала неподалеку от трамвайной линии.
Однажды утром шла девочка знакомой дорожкой. Птицы пели, травка зеленела у обочины. И солнышко так ласково пригревало, так мирно и очаровательно рассыпали невесомый пух одуванчики, что почудилось на мгновение – нет всего этого кошмара – нет войны, нет гетто.
Впереди Берты прогуливались женщина и ребенок, державшиеся за руки. Малышка – совсем кроха годиков двух-трех – топала степенно, не спеша. Молодая мама, не отрываясь, смотрела на дочку, опасалась, видимо, что та споткнется, упадет.
Идиллия рассыпалась в один момент. На пригорке показался эсэсовец со злющим выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего. Поравнявшись с женщиной, он резко дернул за руку ребенка, бросил его на рельсы и придавил тоненькую шейку кованым тяжелым сапогом. Произошло все так быстро, что бедняжка даже заплакать не успела, только ножки на миг задергались и безжизненно упали на шпалу.
Страшным голосом закричала несчастная мать. Не крик это был даже, а вой, будто не человек его издавал, а смертельно раненое животное. Еще не поняв толком, что произошло, Берта изо всех сил бросилась к дому. Но жуткий плач не ослабевал, словно бежал впереди девочки, стоял в ушах даже тогда, когда она, как подкошенная, рухнула на кушетку и с головой зарылась под подушку. Подошел сосед – старик, попытался успокоить:
— Не рассказывай ни о чем. Постарайся уснуть…
Вот уже сколько лет прошло после войны, а Берта Давидовна до сих пор не может спокойно смотреть на безобидное растение. Крапивный тот «ожог» не забыть никогда.
ПОГИБЛИ, СПАСАЯСЬ
Берта Давидовна часто вспоминает свою старшую сестру, которую она называла второй мамой. Когда погиб Олин муж Хоня, она решила спасти от страшной участи детей и решилась на переезд в Смолевичи, где жили родители супруга. Надеялась, что бабушка с дедушкой сумеют надежно спрятать малышей.
Выехать молодая женщина с четырьмя ребятишками успела – свекор со свекровью прислали за ними соседа, у которого была лошадь с подводой. Проскочили по небезопасным лесным дорогам только благодаря тому, что тронулись в путь в те дни, еще можно было покинуть Минск. Собираясь, прощаясь, конечно, плакали. И, не подозревая еще о страшных последствиях деяний нацистов, не ведая о мощи набирающей обороты «давильни», надеялись на встречу. Когда она произойдет – через месяц, два, год – не знали.
А гитлеровцы были садистами, но не дураками. Знали, что самые опасные для них – небольшие деревни, села, местечки. Расположены в глухой чаще, где люди могли скрыться, сбиться в группы, создать партизанские отряды. Именно поэтому первые акции эсэсовцы провели именно на периферии – успели застать врасплох еще не готовых психологически к какой бы то ни было борьбе. Да и кому в тех местечках в принципе было воевать? Малым детям? Перепуганным женщинам? Хворым старикам?
Пятого сентября были расстреляны и легли в одну могилу Оля с родителями ее мужа и детьми. Младшей – Розочке – не исполнилось и десяти месяцев. Об этом Хася, Ида и Берта узнали от супружеской пары, спасшейся от того погрома в Минске. Откуда и куда несчастные бежали? От смерти к смерти?
Оля и ее малыши стали следующими, после папы, потерями семьи Фридлянд.
«И никого не защитила вдали обещанная встреча. И никого не защитила рука, зовущая вдали…»
НОЧНЫЕ ГОСТИ
Уже с четырнадцати лет Берта знала, что такое бессонница. Когда днем нервы натянуты, как струна, от напряжения и страха, по ночам, как ни пытайся, не удается даже задремать. Так было и в ту памятную ночь где-то в начале сентября. Ворочались с мамой на своих кроватях, о чем-то тихо переговаривались.
Вдруг кто-то осторожно постучал по деревянной раме. Испугались сначала, а потом сообразили: не немцы это. Изверги обычно молотили в двери со всей дури или выбивали их ногами без предупреждения. После короткой паузы брат Боря тихонько, стараясь не шуметь, открыл окно. Перепуганные Хася и ее дочки безмолвно наблюдали за двумя темными, освещенными зловещей луной силуэтами. Когда ночные визитеры проникли в комнату, мать всплеснула руками, а Ида вскрикнула. Непрошенными, но дорогими гостями оказались Яша, призванный до войны в армию и его друг Юдул, которого раньше, в школе, все называли уменьшительным именем Юзик.
Женщины не знали, радоваться им или огорчаться. С одной стороны, Яша жив, и это прекрасно. С другой – оказавшись в гетто, он подвергает себя огромной опасности, и поводов для волнений у семьи, безусловно, прибавится.
Оказалось, что друзья, воевавшие в одной части, попали в окружение. Вырвавшись из кольца врага, ребята начали пробираться к дому. Не знали, что в Минске – гетто, да и что это такое – в принципе понятия не имели. Но, конечно, насторожились, увидев колючую проволоку. Но, поскольку отлично знали родной район, проникли на свою улицу через развалины – нашли-таки лазейку, еще не затянутую опасным ограждением.
Очень горевали, узнав о смерти отца и Оли, заявили, что в гетто оставаться не намерены, будут искать связь с подпольем, а потом уйдут в леса – к таким же, как они, «окруженцам».
Уже следующим утром парни выскользнули в город с рабочими колоннами, а вечером также вернулись обратно.
Маленькая Берта очень переживала за брата, ведь он как минимум дважды в день рисковал жизнью – когда проходил через ворота. Прогулки по русскому району без документов тоже были небезопасны, при первой же проверке паспортов ребят могли отправить в комендатуру. А там уж дотошные арийцы раскрутили бы «клубок», выяснили бы, кто есть кто. Спасала Яшу и его друга только нетипичная для евреев внешность. Яшу с его каштановыми волосами можно было принять за русского или белоруса. Юзик же вообще был блондином с голубыми глазами. Подпольщиков в тот раз парни так и не нашли, зато встретили на улице бывшую одноклассницу Юзика Фаню. С ней вместе и решили бежать в лес.
ПОДКИДЫШ
Но тут была одна загвоздка. Дело в том, что Фаня еще до войны вышла замуж и отбыла с супругом на место его службы – в Западную Белоруссию. К началу войны у молодой женщины был на руках ребенок, которому исполнилось всего несколько месяцев. Семьи военнослужащих решили эвакуировать, но дальше Минска последние выехать не успели. Нацисты оказались проворнее кормящих мам и грудных детей. Так Фаня попала в гетто.
Яша и Юзик предложили подруге «составить им компанию». Но о побеге с крошечным младенцем на руках не могло быть и речи. Другой вариант – остаться – также был неприемлем. Это означало – погибнуть обоим. Третий – подбросить дитя в русскую семью – был единственным выходом. Хотя и рвал сердце, но все же оставлял надежду на благополучный исход.
Выбирая новый дом для Фаниного сынка, ориентировались на его внешний вид, стены. По наивности так рассуждали: если богатое с виду жилище, значит найдется в нем кусочек хлеба еще для одного рта.
Однажды рано утром положили Сашеньку на крыльцо и притаились за углом соседнего дома. Ушли со своего «поста» только когда увидели, что хозяева занесли мальчика в дверь.
Об этом эпизоде Берта Давидовна рассказала очень подробно, ведь хорошо знает о дальнейшей судьбе женщины, которая в силу обстоятельств поневоле стала «кукушкой», подбросившей своего «птенчика» в чужое гнездо.
Фаня вырвалась из гетто, воевала в составе партизанского отряда, прожила после окончания войны еще 30 лет. Дважды выходила потом замуж, детей рожала. Появление на свет второго – после Саши – ребенка – восприняла как кару Божью, уже в роддоме врачи поставили малышу страшный диагноз – церебральный паралич.
Потом дочки появились, Лена и Галя, здоровые, крепкие, симпатичные. Утешение матери на склоне лет. Но Сашенька все время стоял перед глазами. Фаня искала его, посылала запросы во все роддома Белоруссии, писала на радио, потом – на телевидение. Так и не нашла. В 75-м умирала от рака в страшных муках, корчилась от боли. Перед страшной кончиной плакала, каялась:
— Это меня Господь наказал.
А был ли в истории той страшной войны хотя бы один еврей, не брошенный, не забытый Всевышним? Шесть миллионов погибших – скошенных голодом, расстрелянных, сброшенных живьем в ямы, сгоревших в печах крематориев, замученных до смерти в гестапо. Все были чьими-то родственниками – матерями, дедами, сестрами.
Это ли не доказательство неправоты Господней?
КРАСНЫЙ ДЕНЬ КАЛЕНДАРЯ
Яша, Боря, Юзик и Фаня ушли в лес пятого ноября, рано утром.
Почему Берта не бежала с братьями? Не хотела оставить мать с сестрой и племянников? Близкие боялись, что девочка может попасть в лапы гестапо и не выдержать пыток? Или замерзнуть в лесу и заболеть? Зима ведь была на пороге, а ни подпольщиков, ни партизан ребята к описываемому времени так и не отыскали. Скорее всего – просто не смогла бы выйти за ворота с рабочими колоннами, слишком мала была. Но с этого побега братьев поселилась в сердце девушки надежда – из гетто можно уйти, и когда-нибудь она обязательно это сделает.
Уже вечером 5 ноября по гетто поползли страшные слухи о том, что немцы собираются «преподнести» евреям «сюрприз» к годовщине революции.
Весь следующий день люди в страхе жались друг к другу, задавали риторический в тех условиях вопрос: как уберечься? Будто кто-то мог на него ответить…
В соседнем доме, где жила семья Раи, жены Бертиного брата Сени, был довольно вместительный чердак. На нем и решили укрыться Берта и Хася. И не они одни. К вечеру там собралась целая компания в 26 человек, среди которых была и беременная сестра Раи – Дора. Поднималась она по шаткой приставной лестнице еле-еле. Не мудрено. До предполагаемых родов оставалось меньше месяца.
Ида с сыном Мишенькой, старики и Бродский остались дома. Почему? Чердак-то был не резиновым, не вместил бы всех желающих, поэтому укрылись, согласно нынешней терминологии, входящие в «группу риска». А стариков, женщин и детей не тронут, не посмеют. Так уверяли все. Как же они просчитались… Как недооценили степень зверства и вероломства нацистских нелюдей и их прихвостней – полицаев!..
Бродский, нестарый еще мужчина, остался просто от безысходности, совсем был сломлен. И, кажется, даже ждал смерти. Будто предпочел пулю в лоб мучительному, до краев заполненному страхом существованию, которое он влачил в гетто… Напомним, что был он до войны актером, человеком с амбициями, вел, наверняка, богемную жизнь. И каким кошмаром все обернулось… Люди творческие, обладающие богатым воображением, тяжелее, чем остальные, переносят трудности. А тут не трудности – ад. Словом, остался, не стал прятаться.
Те, кому хватило места на чердаке, не спали всю ночь, в страшном напряжении ждали начала обещанной фрицами акции.
И седьмого ноября, в десять утра, началось… Сперва услышали нарастающий шелест шин, на улицу въехали машины-душегубки. Называли их так потому, что в закрытые кузова грузовиков недобитых травили удушающим газом. До Тучинок, как правило, живыми не доезжали, в овраги сбрасывали уже готовые к погребению трупы.
Через некоторое время застрекотали автоматы, и в уши замерших на чердаке ворвался душераздирающий крик женщин и детей. Самые смелые, в том числе и Берта, прильнули к щелям, сквозь которые просматривалась вся улица. Девочка чуть не вскрикнула в голос, когда увидела жуткую картину: два гитлеровца схватили беременную женщину и за косы тащили ее по мостовой. В ней Берта узнала красавицу Цилю, роскошным волосам которой до войны завидовали все девушки в округе. Вскоре несчастная замолчала навеки. Бедняжка так и не успела родить, испытать счастье материнства.
А вот у Доры роды начались прямо во время погрома. Она корчилась от боли, руками зажимала себе рот, потом затолкала в него тряпку. Только бы не выдать остальных. Спросите у любой взрослой женщины: можно ли произвести на свет дитя без единого стона, всхлипа, звука? Дора – смогла.
В кромешной тишине раздался плач младенца. Люди на чердаке замерли в страхе. Тревожной волной побежал сдержанный шепот:
— Теперь мы все погибнем…
— Пропадаем…
— Это верная смерть…
Ребенок замолчал также вдруг, как секундами ранее закричал. Никто не спрашивал, что произошло. Никто не решался поднять взор, чтобы взглянуть в глаза сидящего рядом. Мать роженицы, закрыв лицо руками, как маятник качалась из стороны в сторону. Всех спас дедушка малыша – набросил на личико долгожданного первого внука подушку.
Казалось бы, довольно уже страданий для одного дня… Сколько можно?..
Но вечером маленькую Берту ждало еще одно потрясение – спустившись с того злосчастного чердака, она узнала, что нет больше Иды и Мишеньки. Бродский и старики тоже погибли.
После такого не верилось, что назавтра жизнь уцелевших продолжится, что над этим адом взойдет солнце. Но оно привычно поднялось из-за туч и осветило алые лужи. Крови было столько, что земля не успела ее впитать.
Так встретил многострадальный Минск очередную годовщину Великой Октябрьской революции.
* * *
От погрома к погрому еврейское население Минска на глазах таяло под автоматными очередями. Как дым, как легкий утренний туман, уносимый жестокими ледяными ветрами. Немцы начали «сжимать» гетто, сокращать его территорию.
Хассе с Бертой пришлось искать новое пристанище. Помогали им в этом Яша и Боря, с риском для жизни вернувшиеся в стонущий от горя город после кровавого седьмого ноября.
Скоро они опять уйдут в непролазные белорусские чащи. И найдут-таки таких же, как они сами, «окруженцев». И создадут боевую группу, которая будет освобождать милый их сердцам край от нацистов, и станет одним из первых в истории той страшной войны партизанских отрядов. Но это – отдельная история.
А пока они, груженые нехитрым скарбом, сопровождали мать и сестру к новому месту жительства. Как покидали родные стены, помнящие еще голоса погубленных близких, хранящие тепло их рук, Берта Давидовна уже плохо помнит. Присели ли на дорогу? Успели ли помянуть сгинувшую в аду семью? Скорее всего собирались наспех, бежали налегке, ведь и сами могли в любой момент стать очередными жертвами.
И разве хватило бы слез, чтоб оплакать десятерых: отца, сестер, их мужей и детей?..
* * *
Название знаменитого своего романа Анатолий Рыбаков взял из книги Иова: «Если бы была взвешена горесть моя, и вместе страдания мои на весы положили, то ныне были бы они песка морского тяжелее…»
О маленькой Берте эти слова. О всех, с трудом выживших в гетто, разбросанных тогда по Европе, Белоруссии, Украине.
Нет таких весов. И нет меры горестей и страданий.
Продолжение следует
