Поэт Давид Гофштейн, павший жертвой зла
Матвей ГЕЙЗЕР
"Безумие – быть поэтом, да к тому же поэтом
Не самого счастливого народа на Земле.
(Лев Озеров)
Вот несколько строк из приговора, вынесенного именем Союза Советских Социалистических Республик Военной коллегией Верховного суда союза СССР от 18 июля 1952 года:
"Гофштейна Давида Наумовича, 1889 года рождения, уроженца местечка Коростышев Киевской области, еврея, гражданина СССР, женатого, с высшим образованием, члена ВКП(б) с 1940 года, поэта, руководствуясь статьями… приговорить к высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией всего имущества. Возбудить ходатайство перед Президиумом Верховного совета о лишении Гофштейна Д.Н. ордена «Знак Почета»".
Следующий документ – справка, подписанная начальником третьего одела МГБ СССР полковником Воробьевым, подтверждает факт приведения вышеупомянутого приговора в исполнение.
Таких справок было 13. Могло быть больше – не все подсудимые дожили до этого «счастливого» дня.
В этих заметках мы расскажем об одной из жертв того государственного преступления, которое совершилось ровно 50 лет тому назад. Речь пойдет о выдающемся еврейском поэте Давиде Гофштейне. Почему о нем? Как-то имя его на слуху меньше, чем других идишистских литераторов: Переца Маркиша, Льва Квитко или Давида Бергельсона. Между тем он был одним из зачинателей в России поэзии на идише. И еще одна деталь – из видных литераторов, расстрелянных 12 августа 1952 года, он был арестован первым – 16 сентября 1948 года Л.Квитко, П.Маркиш, Д.Бергельсон были арестованы в январе 1949.
Первые стихи Давида Гофштейна появились еще в начале 10-х годов прошлого века («Первые восхищения» — так назывался ранний цикл его стихов). Есть у раннего Гофштейна стихи, посвященные Пушкину:
От нежных лет моих в степи бескрайной
Его свободный дух мне сны шептал,
Его покой главу мою венчал
В тяжелый час невольничьих страданий.
(перевод Д.Выгодского)
Пушкин, равно как и Тарас Шевченко, всегда оставались любимыми поэтами Давида Гофштейна. Первые, очень не зрелые стихи были написаны им на русском языке, тогда же он писал на украинском и древнееврейском языках, но это были лишь первые опыты. Настоящим поэтом он стал лишь тогда, когда перешел на идиш – именно на этом языке разговаривали люди, окружавшие его в детстве и юности, на этом языке творил основоположник идишистской литературы XX века поэт Ошер Шварцман – двоюродный брат Гофштейна.
Вот отрывок из стихотворения Гофштейна, написанного на идише в 1911 году:
…Служишь времени – не надо
Торопить награды срок:
Вдруг, взамен венца, награда –
Лишь обычнейший венок!..
(перевод М.Леонтьева)
Пройдет почти сорок лет, и на суде (до чего могут довести иезуиты — следователи) Давид Гофштейн скажет: «Я виновен в том, что в 1944 году я, как мыслящий человек, смог написать стихи, в которых прощался с еврейским языком и заявил, что этот язык нам не нужен…». Здесь уместно сказать, что весь этот судебный процесс оказался судилищем над языком идиш, над идишистской культурой. Приговор, приведший к расстрелу видных ее деятелей (Маркиш, Фефер, Квитко, Зускин, Бергельсон, Гофштейн), к закрытию ГОСЕТа, а вслед за ним — других еврейских театров СССР имел страшные последствия: идишистская культура в СССР была унижена, растоптана, уничтожена навсегда.
Из всех расстрелянных в тот день Давид Гофштейн оказался единственным киевлянином, жителем города в котором о нем сохранилась замечательная память. Вот отрывки из предисловия, написанного к первому посмертному изданию стихов Давида Гофштейна на русском языке (Москва, 1958 год) великим поэтом Украины Максимом Рыльским: «Его любили все, кто ценит в человеке чистоту души, благородство чувств, ясность и широту помыслов. Его любили за неукротимую живости характера, за светлую простоту речи и за предельную искренность…
Он любил людей, но ненавидел всяческую фальшь, непрямоту, неискренность и грубость. Нечестность, не принципиальность, сделки с совестью были ему, я сказал бы, физически противны…».
Свидетельством этих слов стало «последнее» слово Гофштейна состоявшее из одной фразы: «Я уже просьбу суду высказал в дополнении к судебному следствию — я хочу сказать, что я не могу признать себя виновным в этих обвинениях…». В дополнительных показаниях эго выступление тоже было самым коротким: «Я не буду злоупотреблять вашим мнением. Врагом Советской Власти я никогда не был…».
А вот рассказ Фейги Гофштейн, вдовы поэта, об аресте Давида: «Был прекрасный светлый сентябрьский день… У Давида сегодня чудесное настроение. Он уже заплатил за установку баллона с газом, достал для меня билет в Цхалтубо… Мы сидим и просматриваем после пишущей машинки перевод пьесы для еврейского театра. И вдруг звонок в дверь. Давид бросился в переднюю…
Их было трое. Незнакомые, странные личности… Пять мучительных часов чужие враждебные люди хозяйничали в квартире: копались, искали, листали книги, все перемешали… Давид не раз оборачивался ко мне и говорил:
— Будь спокойна…
И вот уже закрылась дверь за ним…
Еще немного и ему исполнилось бы шестьдесят…
На другое утро после ужасной ночи, когда забрали Давида, двери его друзей и знакомых закрылись передо мной…
Поздний осенний вечер… Мы сидим в комнате, погруженные в тяжелые мысли, и вдруг — стук в дверь. Каждый раз стук в дверь вызывал у нас тогда страх. Не сразу мы поняли, что стучат не во входную дверь, а с черного входа. Осторожно открываем дверь, и перед нами стоит надзиратель из КГБ. Мы испуганно глядим на него, но и сам он выглядит испуганно, он втискивается в кухню, и говорит тихим голосом:
— Сегодня ночью я увожу вашего мужа, Давида Гофштейна, в московскую тюрьму. Он здоров. Он просит немного денег купить что бы купить ему еды в дорогу… Не волнуйтесь он скоро будет дома.
Этот украинский парубок, надзиратель из КГБ, наверняка знал, он может получить за это дело. Он боялся. Но он не смог противостоять обаянию человечности Гофштейна, как и каждый, кто когда-либо сталкивался с ним».
Я несколько раз перечитал этот рассказ Фейги Гофштейн. Он вернул меня к давним временам, к далеким воспоминаниям.
В конце августа 1958 года мои родные, с трудом собрав деньги на дорогу, отправили меня в Среднюю Азию в Джамбул — там жила сестра отца — тетя Сара. Послали учиться в институт. В Украине поступить в вуз в ту пору я не мог, а дедушке, бабушке и маме очень хотелось, что бы я получил высшее образование.
О процессе над членами ЕАК, да и само словосочетание «Крымское дело» (попытка создать Еврейскую республику в Крыму стала одним из главных объявлений против ЕАК) я впервые услышал более сорока лет назад. От человека, случайно оказавшегося моим соседом по купе в поезде Москва — Фрунзе.
В день, когда впервые услышал словосочетание «Крымское дело», я даже не догадывался, что речь идет о Еврейском антифашистском комитете; не знал всего этого, разумеется и «почетный чекист», но его воспоминания о «Крымском деле», так нечаянно вырвавшиеся на волю, врезалась мне в намять, вошли в мою жизнь. Вот что поведал мне мой попутчик.
— В 1948 году я был уже сержантом, и мне доверили охрану «особых» арестантов. Однажды, — кажется, в конце лета или начале осени 1948 года — меня предупредили, что прибудут особо опасные преступники, и в связи с этим рекомендовали выделить для работы с ними опытных людей. Навсегда запомнил первого из этих «опасных преступников»: это был высокий еврей с очень спокойным лицом и добрыми внимательными глазами. В камеру он пошел так спокойно, будто не воспринимал все происходящее всерьез… Может быть, я бы не запомнил его, но «оттуда», со свободы, через меня пытались передать что-то «для Давида». Имя и фамилию арестованных мы, конечно, не знали, но по описанию я сразу понял о ком хлопочут.
Итак, среди простых служащих МГБ (КГБ) были люди, и их было не мало, которые хотели, пытались помочь несчастным жертвам ведомств, в которых они служили. Допускаю, что такое желание было и у кого-то в высших эшелонах власти. Первые не могли бороться с рюмиными, комаровыми, гришаевыми. Вторые же не могли противостоять Сталину, Маленкову, Суслову.
5 марта 1952 года, ровно за год до смерти вождя, подполковник П.Гришаев подготовил «Крымское дело» для передачи в суд. Номер его 2354. В конце марта 1952 года, по поручению Рюмина, в ту пору занимавшего пост заместителя министра Государственной безопасности, упомянутый подполковник Гришаев составил обвинительное заключение. 3 апреля того же года С.Д.Игнатьев, тогда уже хозяин Лубянки, отправил текст обвинительного заключения лично И.В.Сталину, препроводив его письмом: «…Докладываю, что следственное дело направленно на рассмотрение Военной Коллегии Верховного Суда СССР с предложением осудить Лозовского, Фефера и всех их сообщников, за исключением Штерн, к расстрелу».
Надо ли сообщать сегодняшнему читателю, что уже утром следующего дня в МГБ прибыло одобрение обвинительного заключения «Всех обвиняемых расстрелять». Снисхождение было сделано лишь для академика Лины Соломоновны Штерн, ее предлагалось отправить в ссылку на 5 лет. В промежутке между 5 и 31 марта 1952 года было принято постановление начать следствие по делам тех людей, имена которых фигурировали на допросах, и этот список состоял уже не из тринадцати человек: в нем было более, чем 200 фамилий. Среди них И.Эренбург, С.Маршак, В.Гроссман, Б.Слуцкий, А.Вергелис, И.Прут. Не только литераторы значились в этом списке, в нем были академики Б.Збарский, И.Зубок, выдающиеся музыканты Л.Утесов, М.Блантер….
Спустя много лет, где-то уже в конце 80-х, когда читал стихотворение Льва Озерова «Гофштейн», снова, в который раз, я вспомнил рассказ своего давнего случайного попутчика.
Известно — у нас чудаками
Самых разумных и честных зовут.
Он пошел купить молоток —
Купил шляпу,
Пошел купить шляпу —
Купил грушу…
Безумие — быть поэтом,
Да к тому же поэтом
Не самого счастливого народа на земле…
Предчувствия сделали его мягким,
Размытым, как сумерки…
Итак, читая стихи Льва Озерова уже в 90-х годах, я вспомнил о своем собеседнике, но когда слушал его рассказ о некоем Давиде в конце 50-х, конечно же не знал, не думал, что речь идет о поэте Давиде Гофштейне, да и знал ли я в ту пору этого поэта? Знал. В Бершиде, в самые опасные времена, в 1952 году, нас, семиклассников, приглашал к себе домой учитель украинского языка, до войны – идиша, Борис Львович Хирге. Мы были подростками и вовсе не задумывались об отваге, воистину отваге, которую проявлял этот замечательный педагог и человек. Он читал нам дома, на идише, стихи Переца Маркиша, Квитко, но с особой любовью Гофштейна. Тогда-то я впервые узнал, что есть прекрасная еврейская поэзия на идише и казавшийся мне гениальным поэтом – Давид Гофштейн.
Совсем недавно, 13 января 2001 года, в Тель-Авиве, в доме Натальи Соломоновны Михоэлс, старшей дочери великого актера (это — день памяти Михоэлса, когда в дом к его дочерям приходят все, кто помнит о нем), я встретил пожилую женщину с очень живыми глазами. Звали ее Левия Давыдовна, фамилия — Гофштейн. Вскоре после нашей встречи она подарила мне книгу избранных стихов отца, изданную в Иерусалиме в 1997 году. В этой небольшой книге оказались воспоминания Фейги Гофштейн «С любовью и болью о Давиде Гофштейне». Это невероятно, но в ней я прочел нечто близкое к тому, что слышал тогда в поезде в августе 1958 года. «Уже начало 1948 года принесло страшное известие о смерти Михоэлса. Можно сказать, что мало кто верил в распространенную версию об автомобильной катастрофе, но делиться такими мыслями с кем-нибудь, даже произнести их — не осмеливались. К сожалению, Давид был тогда болен, и мы не были на похоронах. В сердце осталась сильная боль и еще что-то, что пока не имело ясного имени…». Далее в своих воспоминаниях Фейга Гофштейн рассказывает о той нескрываемой радости, с какой в мае 1948 года встретил образование государства Израиль ее муж. Цитирует стихи (подстрочник):
Моя страна, моя могучая страна, ты признала
Страну Израиль на древней земле,
Ты признала ценности поколений,
Честный труд молодых рук,
Которые сделали пустыни живыми…
Окажись эти стихи в руках Рюмина, Гришаева и других им бы не надо было истязать, избивать Давида Гофштейна – сами по себе эти строки — обвинительный документ. А сегодня воспринимаются как признание в любви еврейского поэта из России к обеим родинам — исторической и той где родился. На исторической родине Давида Гофштейна, в ее столице — Иерусалиме, в центральном сквере установлена стела в память о деятелях ЕАК, расстрелянных на Лубянке. Хочется верить, что такая же стела будет установлена в Москве…
О зле, чинимом на земле, не мало сказано в Священном писании. «Побеждай зло добром» написано в послании к римлянам. «Извлеки добро из зла» изрек печальный пророк Иеремия. Но если невозможно исполнить эти пожелания из обеих библейских книг, то хранить добрую память о тех, кто пал жертвой зла, передавать ее из поколения в поколение – святой долг. Исполним же его!
Выражаем благодарность дочери Матвея Гейзера Марине за предоставленные нашей редакции архивы известного писателя и журналиста, одного из ведущих специалистов по еврейской истории.
