Не стало знаменитого ученого Марка Азбеля… Всем нам, кто был с ним знаком, еще предстоит осмыслить факт: что рядом находился выдающийся человек, который прожил 87 лет — не так уж много по нынешним временам. Пока же публикую наши давние беседы. По частям. Сегодня — часть первая
Продолжаем публикацию серии интервью Полины КАПШЕЕВОЙ (она же ведущая радио РЭКА Лиора Ган) из ее знаменитого цикла "Обнаженная натура"
Разрешите представить — Марк Азбель, ученый-физик с мировым именем, профессор Тель-авивского университета. Правда, в последнее на слово поверить трудно: весь внешний облик, включая "бермуды" явно не академического пошива, не очень соответствуют привычному представлению об ученом муже. До последнего времени имя профессора не сходило со страниц русскоязычных газет. Если бы кто-то вздумал составить рейтинг врагов алии девяностых, Азбель вышел бы на первое место, в самом крайнем случае — на второе. Познакомили нас лет пять назад, время от времени мы перезванивались и встречались на различных мероприятиях. Потом Марк Азбель куда-то исчез. А недавно – звонок: "Я вернулся из Гарвада. Готов к интервью. Приезжайте".
Громадная квартира в Рамат а-Шароне с необъятной, не вполне, мягко говоря, ухоженной крышей. "Марк, здесь ведь можно шашлыки жарить" — "Шашлыки — предел ваших мечтаний? Здесь бассейн можно построить. Но кормить мне вас нечем, посему приглашаю в "свое" кафе", — и мы отправляемся в "Капульски".
Состоявшаяся беседа сама собой разделилась на две части.
— Предлагаю начать с комментариев к утверждению — "Марк Азбель — непримиримый борец с алией девяностых".
— Да, такое мнение бытовало. Знаете, обо всем, что я делал в связи с алией девяностых, сегодня горько жалею.
— Почему?
— Понял, что помогать следует только тем, кто об этом просит. Мне очень хотелось помочь олим девяностых, но, вероятно, я делал это не так, как от меня ждали.
— А вас просили о помощи?
— У меня создалось впечатление, что алия девяностых все время жаловалась на отсутствие помощи. При этом ей хотелось, чтобы что-то делали, но так, как она, алия, считает нужным. А эти две вещи, я думаю, несовместны. Можно либо помогать, делая это так, как считаешь правильным и возможным, либо — не помогать вообще.
— Господин Азбель, я что-то не понимаю ваших туманных обобщений. Вот сидит перед вами живой представитель алии девяностых. Скажите, пожалуйста, часто ли я обращалась к вам за помощью?
— Я думаю, что это столь же некорректный подход, как если бы я заявил: "Репатрианты семидесятых не имели никаких проблем — посмотрите на меня". В том, что примерно четверть любой волны алии ни в какой помощи не нуждается и очень здорово преуспевает, у меня сомнений нет. Я сейчас говорю об остальных — приблизительно четверти самых слабых и половине тех, которые сталкиваются с определенными трудностями.
— Оставим за скобками трудности, с которыми столкнулись и продолжают сталкиваться те, кто, как вы говорите, "очень здорово преуспевают". Но есть ли смысл обобщенно говорить о неблагодарности или потребительстве некоего количества людей, приехавших в последние годы в Израиль?
— Безусловно, тенденции существуют. Приведу элементарный пример. После того, как я уже полгода поработал в университете, мои профессора с удивлением спросили — "Скажите, а почему вы нам ничего не советуете? Все "русские", которые приезжали до вас, всегда начинали с обучения нас методике преподавания, организации учебного процесса — всему на свете. А вы нас почему-то ничему не учите". Представим — люди приехали в сложившееся общество, которое худо-бедно, но как-то до их приезда существовало, и хотят преуспеть. Первая задача какая?
— Вероятно, понять и принять законы и правила игры данного государства.
— Умница! Конечно, замечательно было бы это общество изменить, перестроить под себя, но сразу не получается. Любая эмиграция делится на тех, кто пытается понять правила игры, объяснить их причину — и только потом в этих рамках пытаться что-то делать, и других, которые ничему учиться не желают, а сходу пытаются навязать сформировавшемуся обществу собственные представления. И те, и другие проходят сложный путь, но дорога первых ведет к успеху, вторых же — к краху. И я по большой глупости полагал, что людям можно облегчить задачу, помочь, поделившись с ними собственным опытом. А оказалось, что чужим х… не сношаются.
— Ваше желание поделиться собственным опытом весьма похвально. Но я слышала от ученых "последнего призыва", что ведете вы себя по отношению к ним по-хамски. Объясняют это, как правило, боязнью конкуренции.
— Точно! Я тоже много раз слышал подобные утверждения. Они являются блестящей иллюстрацией к тому, что я только что сказал. Давайте по порядку. Я — хам. Самому судить трудно, но упрек этот я готов признать справедливым. Часть вторая — я боюсь конкуренции. Это утверждение уже легко проверяемо, благо наука, в отличие от вагоновожатых, — вещь объективная. Любого желающего приглашаю для проверки зайти в библиотеку.
— То есть, честного поединка не боитесь?
— Понимаете, если я начну всерьез обсуждать эту тему, покажусь вам и вашим читателям нескромным. Но подобные утверждения, не основанные абсолютно ни на чем конкретном, к сожалению, очень типичны. Я думаю, разум людям дан не для того, чтобы находить выход из трудных ситуаций, а для того, чтобы во всех случаях помочь оправдать нам свое поведение, а собственные неудачи отнести за счет соседа, климата, страны — чего угодно. Человек же, который во всех своих промахах винит только себя, — силен, всегда преуспеет, но таких очень мало.
— А вы?
— Один из них.
— Считаете себя сильным?
— Безусловно. Вот полминуты назад вы привели два утверждения: что я хам и что я боюсь конкуренции. Второе мы решили всерьез не обсуждать. В ответ на первое я сразу себе мысленно поставил "птичку", потому что это значит: я людей задеваю. Даже если они правы лишь частично, хорошо бы мне это запомнить и изменить. Я ведь, еще не зная, что получу подобное обвинение, начал разговор именно с того, что очень жалею о попытках, возможно, несколько резких, передать репатриантам собственный опыт. Потому жалею, что понял задним умом: помочь я не помог, а ранил. Зачем человеку, которому и так плохо, делать больно? Повторяю, неумение или нежелание понять собеседника — с моей стороны такая же несомненная глупость, как и нежелание собеседника понять, к примеру, ситуацию в стране. Но он за свою глупость платит сам, а за мою глупость платит опять же он. Так что обвинение вполне справедливо.
— Я думаю, эту тему мы исчерпали вполне. Предлагаю перейти к вашей биографии.
— Скучно, наверное, будет. Ладно, попробуем. Родился в одна тысяча девятьсот тридцать втором году – сознаюсь, каюсь: правда. Родители – врачи, люди нищие. Выжил я тем, что у мамы с папой ничего не осталось из того, что досталось от дедушки с бабушкой. Родителей я практически никогда не видел — они работали. Потом — довольно стандартно: эвакуация, Сибирь. Вернулись в Харьков, откуда эвакуировались, в сорок четвертом. Вырос я с очень четким ощущением "гадкого утенка". На эталоны из книжек я не тянул — куда там, к черту! Чем больше читал, тем яснее понимал: я – глупый, скучный, ничтожный, трусливый — очень плохо к себе относился. В восьмом классе меня впервые вытащили на математическую олимпиаду. Когда услыхал, что удостоился премии, понял, что меня пытаются разыграть — даже не пошел ее получать. В сорок восьмом кончил школу и пошел в университет, опять же по глупости решив заниматься модной ядерной физикой. На третьем курсе окончательно пришел к выводу: я совершенно безнадежен и бездарен — и собрался университет бросить. Остался просто потому, что понял: идти в литературу — еще более дурацкая идея. Кончил университет в пятьдесят третьем, меня очень хотели взять во всякие хорошие места, но время было для этого неподходящим. Преподавал математику в вечерней школе за сорок рублей в месяц. Написал кандидатскую, были большие трудности с ее защитой. Состоялась она все же в пятьдесят пятом, и в ней уже я предсказал вместе с Канером явление, которое потом вошло в учебники. И тут в Харьков впервые после тридцать седьмого года приехал Лев Давидович Ландау. Началось прелестное время. Представьте себе — мне двадцать три года, сопляк — международные конференции, знакомства, нужно называть фамилию. "А вы родственник?.." — "Нет, я — тот самый". Это было приятно. В пятьдесят пятом году, после защиты, меня пригласил к себе на работу в Москву сам Курчатов — второй человек при Хрущеве. Я задал только один вопрос — означает ли приглашение на работу то, что придется заниматься секретными вещами? После утвердительного ответа отказался от должности.
— Будучи в здравом уме и рассудке?
— Абсолютно. Я бы и сейчас отказался.
— Сейчас — ладно. Но – тогда?..
— Еще в шестнадцать лет, когда я кончал школу, твердо знал: что ненавижу тот строй, партию, правительство, вождя. И, получив приглашение работать у Курчатова, решил: такой власти не хочу дарить то, из чего стреляют. Это был один из умных поступков, которые я совершил за жизнь.
— Их было немного?
— Я всегда считал себя дураком. А умными считают себя только дураки — я проверял многократно. Когда мы познакомились с Ландау, я спросил: "Дау (так его называли в близком окружении), вы себя когда-нибудь чувствуете дураком?" Мгновенный ответ — "Конечно". Примерно тот же вопрос я впоследствии задал Нобелевскому лауреату Арно Пензиасу. Ответ был в точности таким же… О результатах судить другим, а я вижу себя так: ничтожный муравей, который ползает, ползает и вместо того, чтобы пройти по прямой, идет каким-то идиотским путем. Я совершенно искренне считал: люди притворяются, когда говорят, что кто-то бывает и глупее меня. Как-то мне сказали, что в университете появился талантливый физик. "Интересно, — говорю, — очень хочется познакомиться" — "Ну да, ты ведь талантливым считаешь только себя". Я ахнул — себя-то не считал талантливым, поэтому мне и хотелось познакомиться.
— Но мы отвлеклись от вашего послужного списка.
— В пятьдесят пятом я начал работать в харьковском физико-техническом институте. Через два года у Ландау и Капицы защитил докторскую. На защите Ландау произнес слова, которые я оценил только сейчас: "У диссертанта есть только один недостаток, но от него он избавится без нашей помощи. Это — молодость". В шестьдесят четвертом Петровский, ректор Московского университета, пригласил меня к себе — и я согласился. В шестьдесят пятом каким-то постановлением ЦК оформили неслыханное совместительство из университета в научный институт теоретической физики имени Ландау, где я стал заведовать сектором. Существовало всего два таких совместительства в Союзе — у академика Боголюбова и у меня. Но все очень быстро закончилось — посадили Даниеля и Синявского.
— А вы какое отношение к этому имели?
— Прямое — Даниель лишил меня Ленинской премии, но зато дал возможность уехать в Израиль. Среди прочих претендентов меня представили к Ленинской премии, я прошел первый тур, второй… После решения физико-математической комиссии Ленинского комитета остается только голосование Пленума. Доярки, колхозники вершат судьбы науки – детектив! Вечером, накануне заседания Пленума, на стол председателя комитета по Ленинских премиям, президента академии наук Мстислава Всеволодовича Келдыша, ложится донос: "Как можно давать Ленинскую премию человеку, которого допрашивали по делу Синявского и Даниеля?" Бумага легла на стол в совершенно выверенное время — в те несколько часов, когда уже поздно звонить в ГБ, а Пленум еще не состоялся. И наутро на Пленуме товарищ Келдыш заявил о поступлении дополнительной информации, в связи с которой мое дело надо отложить. Слава тебе Господи, я не получил Ленинской премии: на следующий год стал бы членкором — хрен бы я уехал! Имея "погоны" от советской власти, я бы просто не подавал заявления.
— Почему?
— Не было смысла — я готов рисковать, но там, где имеется шанс. Как только начались подачи, я заказал вызов — было это, кажется, в семидесятом. Подал документы в семьдесят втором, приехал в семьдесят седьмом, а с первого января семьдесят третьего года стал профессором Тель-авивского университета.
— Как? Вы ничего не путаете?
— Представьте себе, нет. На одной из конференций я сказал американскому физику, что собираюсь уезжать. Физик этот рассказал обо мне Ювалю Нееману, который тогда был президентом Тель-авивского университета. После того, как эксперты дали свои отзывы, мне позвонили в Москву с предложением "руки и сердца". Меня предупредили, что обычно это делается письменно, но в виде исключения наш телефонный разговор записывается на магнитофон и пленка рассматривается как официальный документ. Мне предложили подумать — я согласился без всяких раздумий. Оформление прошло по закону, с запросами, с характеристиками, после чего я стал профессором Тель-авивского университета. Меня здесь ждали до семьдесят седьмого года. Я приехал — и приступил к работе. До сегодняшнего дня заведую кафедрой. Как все израильские ученые, ежегодно бываю за границей.
— Ну да, вы же только что вернулись.
— Провел год в Гарвардском университете – думаю, это место для физика сегодня самое привлекательное. После Гарварда был два месяца в Швейцарии — очень не люблю израильского лета и, слава Богу, могу позволить себе проводить это время там, где хочу. Женевский университет — не самый крупный научный центр мира, но работать там было приятно.
— А почему вы считаете, что Гарвард — самое привлекательным местом для физика?
— Мне многие могут не поверить, но, к сожалению, сегодня во всех остальных местах в Америке точные науки идут "под нож". Собственно, и в Европе — тоже. Хотите верьте, хотите нет, Израиль — это некий оазис. Америка, конечно, пока еще во многом остается научной столицей мира, но это уже не то, что было раньше. Когда я впервые с научными докладами поехал за границу (произошло это спустя два месяца после репатриации), научным центром всей физики, кроме физики высоких энергий, были лаборатории компании "Белл". Попадая в это фантастическое место, все ученые "пИсали кипятком" — там была изумительная фундаментальная наука, больше всего Нобелевских лауреатов, там создали транзистор, еще сто вещей… Бюджет компании составлял сотни миллиардов долларов. Сейчас эти научные лаборатории — большое кладбище. Ходят слухи, что вскоре все полторы или две тысячи ученых, работающих там, окажутся на улице. И другие крупные компании разваливаются. Науку закрывают.
— Но почему?
— Америка в жутком долгу и хочет успокоить избирателей — "Все борются за экономию". На чем легче всего сэкономить? Конечно же, на науке — кому она нужна? Сегодня в цене юристы, врачи, но не физики. Израиль во всем мире считается научной сверхдержавой — опять никто не поверит, но мои слова вновь легко проверяемы. В Гарварде существует очень почетное звание, которое получают по различным наукам всего двадцать четыре молодых человека со всего мира. Наш израильский докторант (что является примерным эквивалентом советскому кандидату наук) — один из них. Он проработал в Америке три или четыре года, ему предложили остаться, парень поблагодарил — и вернулся в Израиль.
— Однако, все-таки, пост-докторат (стажировку) он проходил в Америке?
— Да, но прежде окончил Тель-авивский университет. А вообще в западной науке исключается "варка в собственном соку". Нашему ученому мы никогда не позволим стажироваться в Израиле. Только в Советском Союзе было принято всю жизнь сидеть на одном месте.
— Но большинство израильтян стремятся отправить своих детей учиться за границу.
— Если бы это соответствовало действительности, в наших университетах не было бы студентов. Чего далеко ходить — моя дочь учится в Израиле. Я понимаю, когда из-за отсутствия средств родители посылают своих чад учиться в третьеразрядный университет в Болгарии или Италии на врача. Но это вовсе не говорит о том, что там образование лучше. Впрочем, допускаю, что и в этом мне не поверят.
— Почему вы все время боитесь недоверия?
— Вы правы, очень боюсь. Если мы с вами сидим и приятно разговариваем вдвоем, я вас, как могу, так и забавляю. Если же у читателя останется впечатление, что я ему "лапшу на уши вешаю", он закроет газету.
— Из сказанного делаю два вывода. Во-первых, мне "вешать на уши лапшу" вы себе, значит, позволить можете. А во-вторых вы недооцениваете читателей. Не думаю, что ваш рассказ о состоянии науки в Америке или, скажем, об американцах, им, нашим читателям, неинтересен.
— Какие они снобы!..
— Кто, читатели?
— Да нет, американцы. Их снобизмом я наслаждался почти физиологически. Первый вопрос "русских" американцев: — "Где вы работаете?" Узнают, что в Гарварде, — дальнейшие вопросы отпадают моментально, отношение сразу меняется. В Америке, в отличие от Израиля, ни у кого не возникает мысли, что ученого такого уровня можно улучшить. Я получал удовольствие, глядя на непрерывное мучение представителей русской общины. Они знали, что меня сманивают Гарвард, — и ситуация была непонятной до крайности. С одной стороны, для них очевидно: всякий, кто может, конечно же, едет в Америку. С другой стороны, тогда почему я — не в Америке? Это противоречие очень мешало развитию плавных мыслей у тамошней интеллигенции.
— А вы не хотели остаться в Америке?
— Как в старом анекдоте. "Иду по улице — навстречу двое. Они хотели дать мне по морде" — "Почему ты думаешь, что хотели?" — "Не хотели бы — не дали…" Хотел бы остаться — остался бы. Вы вновь можете мне не поверить, но я — сионист. Мой сионизм очень примитивный и очень давний. Мир таков, каков он есть, и пытаются его изменить дон-кихоты (в лучшем случае), фанатики, террористы, экстремисты и идиоты. Я надеюсь, что не принадлежу ни к одной категории. В любом существующем обществе, по крайней мере – западном, авторитеты определяются большинством. Оно состоит из людей определенной национальности. В любой другой стране это большинство, если захочет, зажарит меня с горчицей. А мне, признаюсь, не нравится, когда меня жарят.
— А за идею на костер пойдете?
— Это все не для меня. Мой взгляд примитивный. Не успел я репатриироваться, как меня пригласили за границу. А тут в газетах — "На носу — война с Сирией". Я пошел к своему коллеге посоветоваться, как быть. Тот мне ответил: "Если вы будете ждать мира, никуда не уедете". Я и уехал. Если бы началась война — вернулся бы, вот и все. Так вот, меня устраивает только ситуация, в которой меня не поведут на виселицу с веревкой на шее. Поэтому, как это ни примитивно, я хочу жить в той стране, где являюсь большинством.
— Считаете себя полноправным израильтянином?
— К сожалению, нет. В армию пошел уже в сорок пять лет — тоже мне, армия! В войну Судного дня меня не было, в Шестидневную не было — какой же я, к такой-то матери, израильтянин? Это не моя вина, но факт. Зато моя дочь — израильтянка. Если (а я в это верю) Израиль просуществует, по крайней мере, еще поколение-два, — он превратится в страну с единым народом. Пока нам трудно — у нас, американских, марокканских, советских, йеменских евреев, ставших израильтянами, разные ценности. А в Америке я гость — мне оказывают соответствующий прием. Но, если бы переехал в тот же Гарвард, ситуация изменилась бы полностью. Я был там, когда в Израиле произошел очередной теракт. Объявили, что на ступенях библиотеки состоится поминальный митинг. Суки! Ни одного еврея из профессоров не было.
— Боятся?
— Нет, дело здесь в другом. Американские интеллектуалы — левые. В качестве левых, они должны быть проарабскими. А в качестве евреев — проеврейскими. И вот они, бедненькие, мучаются. При этом, четко сознают, что, может быть, придется уехать, но пока лучше об этом не думать: авось, пронесет. Короче говоря, я им не завидую. Мне значительно симпатичнее жить в единственной стране, в которой этих проблем нет, хоть далеко не все здесь я одобряю и принимаю. Вот это и есть мой сионизм. Мне тут, в общем, многое чуждо, например, не переношу израильской жары, но, если возникнет опасность, возьму в руки оружие.
— Будете в арабов стрелять?
— Стрелять мне не хочется даже в воробьев или в муравьев.
— Вы пацифист?
— Нет, но не вижу причин просто так стрелять в муравья — лучше выбросить его в окошко. Вообще очень не люблю стрелять. Но знаете ли вы заповедь "не убий"?
— Естественно.
— А как быть, если вы тут сидите — и вдруг через окошко появляется джентльмен, который собирается вас убить?
— Защищаться.
— А если он намного сильнее? В Торе есть объяснение. "Не убий" — заповедь абсолютная. Она означает не допустить убийства любым способом. Если можно ворвавшегося убийцу обезвредить, не убивая, — прекрасно. Если же иного способа нет, тогда я не должен допустить убийства. Даже ценой смерти убийцы. И не допущу, пока буду жить.
— А вы, говоря условно, — левый или правый?
— Если завтра было бы голосование, я бы в нем не участвовал. Я не верю, что в сегодняшнем мире можно подчинять насильно своей воле какое бы то ни было, достаточно многочисленное, меньшинство. На этом сгорела Южная Африка — я не хочу для Израиля подобной судьбы. В этом смысле я — с левыми. Но также понимаю, что не разделиться с большинством арабов смертельно опасно. Великолепно сознаю и то, что мы, идя на уступки, провоцируем арабов на эскалацию требований, на ощущение нашей слабости, на желание захватить всё. Поэтому считаю, что любые уступки смертельно опасны. В этом смысле я — с правыми. Таким образом, в этой нашей ситуации есть два пути, каждый из которых может привести к гибели.
— Что же делать?
— Не знаю. Если левый мне доказывает, что мир необходим, я знаю, что ему возразить. Если правый мне доказывает, что мир недопустим, я знаю, что ему возразить. Трагедия в том, что в жизни бывают ситуации, когда избежать смертельной опасности нельзя.
— А она нам угрожает?
— Да, конечно. Мы можем выиграть, но можем и проиграть. Бывают ситуации, которыми ведает только Господь Бог. Точка. Я не сужу правых, не осуждаю левых. Мне труднее, чем тем и другим – понимаю, что все они играют в смертельную рулетку.
— Слушаю я вас, Марк, и думаю: сидит человек, мудро рассуждает, никого не критикует, не оскорбляет, даже рецептов не дает готовых. Куда делось ваше пресловутое хамство?
— Видно, все-таки, с годами поумнел. Хотя уже признал, что, к великому сожалению, объективно большую часть жизни был хамом. Думаю, что я им в какой-то степени остался. По крайней дурости. Сказанное вами в начале нашей беседы не задело меня, а показалось справедливым. Но есть нечто, меня оправдывающее. Дело в том, что я вырос как ученый в сверхэлитарной среде, где слабых и даже просто средних не было. В школе Ландау, одного из величайших советских физиков, понятие "хамство" в принципе отсутствовало. Я вам уже рассказывал, как в Харьковский физико-технический институт, куда я едва успел поступить, приехал физический Бог — Ландау. Перед ним выставили то, что считалось самым интересным. Выпустили и меня, двадцатитрехлетнего мальчишку, у которого на голове росло нечто больше похожее на красную проволоку, чем на волосы. Я начал говорить — Ландау усомнился. Тогда я пришел в дикую ярость — и заорал. Мой учитель, Илья Михайлович Лифшиц (после того, как Ландау попал в автомобильную катастрофу, он занял его место в Институте физических проблем), сидящий там же, стал белым. Аудитория, которая состояла из одних великих, притихла. Ландау улыбнулся — и спокойно продолжил разговор. Для него не был важен сам факт моего ора, главное, что орал я по сути. Мне было отведено десять минут — я прокричал два часа. Ландау назначил вторую встречу назавтра, мы проговорили еще пять часов. Потом он пригласил меня к себе на семинар в Москву — и так началось наше взаимодействие.
— Вот как полезно порой вовремя заорать!
— Вы правы, но это метод годится только для людей, которые не попадают в "нокаут". Они могут попасть в "нокдаун", но — не более. У Ландау был очень четкий принцип: не знаете ответа — идите подумайте. Но, если ответили глупость, — он просто прекратит разговор. Какой смысл в его продолжении, если вам нечего сказать? Вот такое глупое воспитание я получил, а оно и есть хамство.
— Видимо, из научного мира вы подобный подход переносите и в быт?
— Очень боюсь, что вы правы…
— О том, каков профессор Азбель в быту, предлагаю поговорить в следующий раз.
— Если угодно. Надеюсь, еще не утомил ни вас, ни читателей…
ИЗ ДОСЬЕ
Марк Азбель родился 12 мая 1932 года в Харькове в семье врачей. С 1941-го по 1944-й, в возрасте с 9 до 12 лет, жил в эвакуации в Сибири. В 1944-м семья вернулась в Харьков. В 1948-м окончил среднюю школу и в том же году поступил в Харьковский государственный университет. После защиты диплома преподавал математику в вечерней школе.
В 1955-м Марк Азбель защитил диссертацию и начал работать в Харьковском физико-техническом институте. В 1958-м у Льва Ландау и Петра Капицы защитил докторскую (доктор физико-математических наук). Именно о нем Ландау сказал тогда: "У диссертанта есть только один недостаток, но от него он избавится без нашей помощи. Это – молодость".
Вскоре Азбель получил звание профессора.
В 1964-м начал работать в МГУ и по совместительству заведовал сектором в научном институте теоретической физики имени Ландау.
В 1972-м Марк Азбель подал заявление на выезд в Израиль. В1973-м был принят в Тель-Авивский университет (за четыре года до выезда из Советского Союза): читал лекции по телефону.
Он был одним из активных участников движения отказников в СССР в семидесятых годах. В течение двух лет редактировал политический и литературный журнал "Евреи в СССР" (с 1972 по 1980 вышло 20 номеров). Журнал был основан Александром Воронелем, репатриировавшимся в Израиль в 1975 году.
М.Азбель репатриировался в Израиль в 1977 году. Был профессором Тель-Авивского университета.
