Лермонтов и… израильские шпионы

Из цикла "Прогулки на станцию с балагулой Бенчиком. Еврейские истории старой Бершади". Окончание

Матвей ГЕЙЗЕР

 

МОИ НАХОДКИ В ИЗРАИЛЕ

Во время поездки в Израиль в январе 1999 года в ежемесячнике «Еврейский камертон» (Израиль, 1999 год, приложение к газете "Новости недели") я прочел заметку «В памяти моей». Вот отрывки из нее:

«Встреча бывших узников многих гетто в Транснистрии, что на Украине, состоялась в «Шорфронте» на Брайтоне. Поводом для нее стал приезд из Майами узницы гетто Рут Голд, написавшей на английском языке книгу «Воспоминания о Холокосте узницы бершадского гетто». Рут Голд приехала повидаться с друзьями детства – они, как и она прошли через ужасы этого гетто.

Были и слезы, радостные встречи с Рут – после 50-ти лет разлуки. Она рассказала на идише о своей книге, о том, что видела ребенком в гетто, о мытарствах после войны.

После гетто в Бершади Р.Голд оказалась в других гетто и лагерях смерти. Еврейская община Румынии сумела вывезти в 1943 году детей из гетто Транснистрии в Румынию. После войны детей, переживших гетто, отправили пароходом в Англию. Узнав об этом, Голда Мейер приехала за ними и вывезла их в Палестину. На Земле Обетованной Рут рассказывала людям об ужасах бершадского гетто. Ее рассказы слушали в Израиле с недоверием – у нее на руке не было номерного знака узника концлагеря. С таким же недоверием она встретилась, переехав на жительство в США. Все это побудило Рут Голд написать свои воспоминания, дабы молодое поколение узнало о пережитом. К сожалению, ни в одном из музеев США, посвященных Холокосту, ничего об узниках гетто».

В Израиле я встретился с Женей Гольдштейн, двоюродной сестрой моего отца. В годы войны она была с нами в гетто в Бершади. Женя спросила меня, почему никто и ничего не пишет о гетто в Бершади.

«Многие считают, что по сравнению с концлагерями гетто — это был рай земной. Я, как ты знаешь, не была в концлагере, но поверь мне, что Бершадское гетто — это был ад. Ты был тогда еще маленький и не все помнишь. Я не умею писать, но пока все в моей памяти — расскажи за меня».

Она вместе со своим мужем Авреймлом Фаустером вспомнила даже песни, которые возникли в бершадском гетто. Конечно, я не знал эту песню, но все о чем в ней говорится, видел в детстве.

В декабре 2000 года мне позвонила из Израиля моя соученица по бершадской школе Лиза Звоницкая. Она заговорила со мной о стихотворении «Возница»: «Послушай, Марик, — сказала она, — стихи «Возница», которые и ты, и переводчик выдаете за народные, создал наш земляк. Зовут его Борис Зицерман. Он старше нас с тобой, 1926 года рождения, вскоре после войны уехал из Бершади, наверное, поэтому мы с ним не знакомы. Но стихи, которые ты воспроизводишь – его. Борис с 1992 года живет в Израиле, а в Москве живет его сын, которого, вероятно, ты знаешь, артист Александров».

В том, что стихи эти были созданы обитателем бершадского гетто, я не сомневался, но то, что их автор жив и нашелся – оказалось подарком судьбы. В декабре 2000 года, находясь в Израиле, я связался по телефону с Борисом Михайловичем Зицерманом. Живет он в Ораде, влюблен в свою новую родину. Из Бершади, оказывается, уехал давно, окончил факультет журналистики университета во Львове, работал в украинской периодической прессе, но стихи писал на русском языке, а, по существу, переводил свои стихи с еврейского. Когда он мне прочел «Возницу» на идише, слезы навернулись на глаза: я вновь зримо увидел то, что каждый день видел в гетто. Вскоре мой друг, с которым мы знакомы еще с раннего детства, замечательный Шика Альберт дал мне почитать книжечку стихов «Еврейское счастье», автор ее Борис Зицерман. В аннотации я прочел:

«Борис Зицерман – человек интересной и нелегкой судьбы: в самом начале войны оказался в страшном Бершадском гетто… Его озорные и отчаянно смелые сатирические стихи передавались из уст в уста, мгновенно разлетались по всему гетто».

Сборник «Еврейское счастье» был издан в Москве, когда Борису было уже около семидесяти, но, как говорят евреи, счастье запоздалым не бывает, даже если оно еврейское. Читая его стихи из цикла «Местечко», я снова мысленно вернулся в Бершадь:

Местечко свой Талмуд таскало

На сгорбленной спине невзгод.

И семисвечник зажигало,

Встречало лик святых суббот…

Есть в сборнике стихотворение-портрет, в котором я узнал Нойку-стекольщика, Нойку Звоницкого – изумительной порядочности и трудолюбия человека, отца, взрастившего и воспитавшего четырех достойных дочерей.

Вот стихотворение Зицермана «Стекольщик»:

Сутулый, низенький,

С особым вдохновеньем

Приглаживал он к рамам

Лист стекла.

И хатам словно

Возвращалось зренье

И в окнах синь

Небесная цвела.

А он печалился,

Тая свои невзгоды,

И добротою

Отвечал на зло

И всем желал он

Солнечной погоды,

Но шли дожди

И плакало стекло.

И слякоть долгую

Сменил июнь суровый –

Война полнеба

Заревом зажгла…

Лежал стекольщик,

Истекая кровью.

А рядом – холмик

Битого стекла.

Стекольщик Нюмэлэ…

Он был лишь первой жертвой

Враги сожгли

Весь местечковый люд.

…Идут, вздыхая,

На поминки вербы,

Роняя свет

В заросший скорбью пруд.

Стекольщик Нойка Звоницкий к счастью остался жив. Наверное, был кто-то другой по имени Нюмэлэ, во многом напоминающий Нойку Звоницкого. Но оба они, Нюмэлэ и Нойка, в разное время похоронены на еврейском кладбище в Бершади, единственном оставшемся памятнике* о былом местечке, знавшем много радости, печали и горя.

* * *

Что есть память — благо или наказание? Уверен — и то и другое одновременно. Быть может, забвение – спасительный дар. Думая о своем детстве, я все больше и больше убеждаюсь в том, что невозможно забыть, отбросить горькие воспоминания, простить людскую жестокость, свидетелем которой я стал так рано. И все же память детства для меня – это, прежде всего, Бершадь времен войны, гетто…

Сказано в Мидраше: «В каждом человеческом сердце живет завет: любить свою родную землю, невзирая на ее климат».

КАМНИ УХОДЯТ В ЗЕМЛЮ

(О МАЙЕ ЭЙДЕЛЬМАН)

Жил в Бершади фотограф по фамилии Эйдельман. Звали его Исаак Ефимович. Он был одним из самых уважаемых в Бершади людей, а это говорит о многом. Когда и почему он оказался в Бершади – в мою бытность уже никто не помнил. Говорили, что он приехал то ли из Фастова, то ли из Белой Церкви еще в начале 30-х годов. Купил дом, находившийся где-то между Ерушалымкой (район самых бедных обитателей Бершади) и Почтовой улицей. Дом этот и до него принадлежал фотографу. Появление в Бершади Эйдельмана стал событием. «Фотографии Эйдельмана», вскоре стали неотъемлемой частью интерьера бедных бершадских домов. Сам Исаак Эйдельман и его жена Аня Ароновна были людьми интеллигентными, с ними поддерживала дружбу бершадская элита – известные врачи Гофман, Будкевич, Новаковский, Рашковский, Юрко… Рассказывали, что первые годы Бершадь не нравилась Эйдельману, он хотел вернуться в Фастов, но сад, посаженный им во дворе, быстро разросся, и расстаться с ним у Исаака Ефимовича не хватило сил.

До сих пор помню его фотопавильон, одна стена которого была стеклянная. В центре павильона – деревянный треножник, на нем – фотоаппарат, напоминающий баян, покрытый черной накидкой. Процесс фотографирования был долгим: Исаак Ефимович по несколько раз менял местами позирующих, потом подходил к фотоаппарату, поднимал вверх левую руку, внушительно, тихо, почти шепотом произносил: «Внимание! Снимаю!», — и правой рукой артистическим жестом буквально срывал крышку с объектива, считал вслух: «Раз, два, три…», и таким же артистическим взмахом закрывал объектив. Осенью, когда заканчивался сбор урожая, а после него начиналось время свадеб, фотографироваться к Эйдельману приезжали со всех окрестных деревень на грузовых машинах, оборудованных сидениями в кузове. Поездка к Эйдельману стала обрядом в Бершадском районе — без этого немыслима была свадьба. Веселье начиналось уже во дворе дома, где жил Эйдельман. Не помню, чтобы когда-нибудь веселье это оборачивалось хулиганством или дракой.

Исаак Ефимович был человеком высокообразованным: он знал наизусть стихи Пушкина и Лермонтова, еврейских поэтов читал на идише. Но более всего знал и любил историю своего народа. Не раз в свободные часы (я очень любил в школьные годы бывать у него в павильоне) он рассказывал мне о деле Бейлиса, которое помнил в деталях:

«В еврейских домах в Фастове, в пригородах Киева один мужчина в каждом доме обязательно не спал – он оберегал жилище от погромщиков. Было очень страшно – постоянно – громилы могли прийти в любой час. Ужаснее всего был не грабеж, даже не убийство. Эти громилы измывались над женами и дочерями в присутствии мужей и родителей…»

Я мог бы продолжить пересказ бесед с Исааком Ефимовичем, но в этой главе я хочу рассказать не столько о нем, сколько о его средней дочери Майе. Теперь, в пожилые свои годы могу позволить себе откровение: я был влюблен в нее в отрочестве и юности. Думаю, не я один. Девушек, красивее, чем юная Майя Эйдельман, кажется, не встречал в жизни. Описать ее внешность не сумею. Так вот, одна из самых драматических страниц в истории послевоенной Бершади ассоциируется в моей памяти с Майей Эйдельман.

Конец 40-х – начало 50-х годов, то есть времена, известные усилением государственного антисемитизма, на укладе жизни в Бершади особенно не сказались. В местечке, как и прежде, жили только евреи. Исключение составляли партийные советские руководители, но председателем горсовета оставался Вэва Брейчер — маленького роста еврей, член партии ленинского призыва, в прошлом – клезмер, игравший на флейте. И все же «репрессанс» того времени достиг Бершади – был уволен с работы директор МТС Крейдерман, председатель артели швейников Мойше Верх…

Но в целом всё и все оставались на своих местах: кто-то трудился в цехе по изготовлению веревок, кто-то приторговывал, аристократы от «еврейского пролетариата» работали на мебельной фабрике, на спиртзаводе. И все же какие-то страхи впервые после войны стали витать в Бершади в начале 1953 года – вскоре после сообщения о «деле врачей». Поговаривали о возможной высылке евреев в Сибирь. Это географическое название было известно не всем бершадцам. Другое дело – Биробиджан: туда в первые послевоенные годы уехали десятки бершадских семей. И все же Сибирь пугала не всех: Шлойме Семидуберский, в прошлом почтальон, ставший в послевоенные годы шойхетом — резником кур, уверенно говорил, что Бершадь была, есть и будет еврейским местечком, а заготовщик Борух Рафалович, слывший пропойцей (не только слывший!), гуляя навеселе по Бершади, восклицал:

«Пусть волнуются врачи и инженеры – нам, ремесленникам, терять нечего! Даже погромщики еще в ту войну боялись в Бершадь зайти, а теперь советская власть не даст никого обидеть! Бершадь всегда будет Бершадью!»

Но ошибаются все, даже Шломе-шойхет и заготовщик Борух Рафалович. В начале 90-х годов прошлого века местечко это исчезло, и «дело врачей» было здесь вовсе не причем. И все же… В апреле 53-го года, уже после реабилитации «убийц в белых халатах», произошло событие, потрясшее всю Бершадь.

Пошли, понеслись по Бершади слухи: Эйдельманы – израильские шпионы, их вот-вот арестуют. А так как с ними связаны все евреи в Бершади, то расправа неминуема. Вскоре оказалось, что слухи эти были небезосновательны. Причиной их возникновения явилась запись в дневниках, которые вела Майя Эйдельман. Здесь замечу: Майя была не только хороша собой, но замечательно талантлива в литературе. Думаю, она писала стихи и, как выяснилось позже, хорошую прозу.

А первые мои воспоминания о Майе Эйдельман восходят к теплому летнему дню 1954 года. Почему запомнил этот день – не знаю, но запомнил. Из комнаты Майи, где собрались ее подруги, доносились стихи. Одна строфа врезалась мне в память так, что я не мог расстаться с ней. Вот эти строки:

Я ломаю слоистые скалы

В час отлива на илистом дне.

И таскает осел мой усталый

Их куски на мохнатой спине.

Тут же я побежал в библиотеку – она находилась недалеко от дома Эйдельманов – поднялся на второй этаж, с волнением прочел запомнившиеся мне стихи, сказал, что автора не знаю, но хочу их прочесть целиком и выучить наизусть. Кто-то сказал:

«Так это же Блок!»

Судьбе было угодно, чтобы имя Блока я впервые услышал в доме Эйдельманов. Майя читала собравшимся у нее подругам и друзьям, по случайности оказался там и я, «Соловьиный сад». И в тот же день – «Ветку Палестины» Лермонтова. Помню все: глаза Майи, выражение ее лица, когда она читала строки:

Скажи мне, ветка Палестины:

Где ты росла, где ты цвела?

Каких холмов, какой долины

Ты украшением была?

«Соловьиный сад» Майя читала по книге, а «Ветку Палестины» – по памяти. И сегодня вижу ее глаза, выразительные, необыкновенно красивые, полные слез – это было не чтение, а призыв ко всем собравшимся помнить о земле, откуда родом ветка Палестины. Сегодня, когда я знаю это стихотворение наизусть, мне трудно вспомнить, какие строки его привели меня тогда в тихий восторг, но думаю, что следующие:

Поведай: набожной рукою

Кто в этот край тебя занес?

Грустил он часто над тобою?

Хранишь ты след горючих слез?

Уже дома я стал расспрашивать дедушку, о Палестине. Он как никогда внимательно всмотрелся в мои глаза, потом подошел к шкафу, взял талес, торжественно накинул его и долго рассказывал мне о Палестине. Тогда же я впервые услышал словосочетание «Эрец Исроэль». Дед объяснил мне, что слова эти в переводе – «Земля Израиля». Когда-то земля эта называлась Ханаан. Ее Всевышний даровал евреям. Палестиной ее стали называть гораздо позже.

«Это, — сказал дед, — святая земля. На ней жили наши предки, наши братья».

И он перечислил племена, народы, жившие на этой земле до евреев и вместе с ними. Сколько бы не длился галут (и это слово я впервые услышал в тот день), евреи всегда мечтали вернуться на эту землю.

«Может быть, тебе еще повезет, — сказал дедушка, — мне уже не суждено».

Бабушка уже несколько раз звала нас ужинать. Дедушка ответил:

«Ривкэ, варт ойс! Марик выл высн вэйген Палестинэ (Ривка, подожди! Марик хочет знать о Палестине)».

Теперь я понимаю, что моя алия, так до сих пор и не состоявшаяся** (но ее совершили моя дочь и мой внук), началась тогда, в тот день, в доме Эйдельманов, в комнате, где Майя читала лермонтовскую «Ветку Палстины».

А теперь снова вернусь к весне 1953 года.

Кто мог подумать тогда, что это стихотворение Лермонтова явится поводом для страшной драмы, постигшей семью Эйдельманов и в какой-то мере всю еврейскую Бершадь.

А случилось вот что.

Во время урока физкультуры, когда все ученики были на улице (спортзала в бершадской школе в 1953 году, естественно, не было), соученик Майи, председатель ученического комитета школы, фамилии его уже не помню, кажется Дружко, выкрал дневник Майи. В нем оказались записаны строфы из стихотворения «Ветка Палестины» (без указания автора, это дало повод думать, что автор их — сама Майя), мечты Майи о будущей жизни в Израиле, гордость за Иерусалимский университет, который не менее знаменит, чем Киевский имени Тараса Григорьевича Шевченко. Дневник попал «куда следует». Майя сравнивала себя со сломанной пальмовой веткой, мечтающую вернуться на родную землю. Десятиклассницу, претендентку на медаль исключили из школы. Спасение, казалось, пришло 4 апреля 1953 года, когда появилось сообщение о прекращении дела врачей. Но Майю в школе не восстановили — директор, фамилия его была Нестеровский, сказал родителям Майи:

«Какое отношение имеет сообщение об освобождении врачей к человеку, считающему своей родиной Израиль? Не достойна она аттестата зрелости советской школы».

Аня Ароновна, мама Майи, поехала в Киев, там ей обещали восстановить дочь в школе. В Бершади продолжали сопротивляться этому. Телеграмма из Киева о допуске Майи к экзамену пришла 1 июня 1953 года, в день, когда ее соученики писали выпускное сочинение по украинской литературе на аттестат зрелости. Майя, самостоятельно до этого готовившаяся к экзаменам дома, успешно сдала их.

Она поступила и успешно окончила Текстильный институт в Ленинграде. Но судьбой ее, уделом была литература, неотвратимое желание запечатлеть ту жизнь, которую она прожила. Есть в повести Майи «Памяти Феклы Ефимовны» такие строки:

«Мне всегда, стоит побывать тут неделю, кажется, что никогда отсюда и не уезжала, а все прочее не связанное с этим местечком, — просто долго продолжавшийся сон. Всегда так… Отъезд из общего дома – всегда скитание». И хотя в этих строках нет слова «Бершадь», не вызывает сомнения, что за словом «тут» — Бершадь. Свидетельством тому географические названия мест, расположенных около Бершади – Пески, Пилипоновка, Берловский лес — тот самый, вблизи которого расстреливали партизан…

А вот отрывок из повести:

«…Местечко – это улицы, проулки, закоулки и парк. Старинный, наполовину вырубленный парк над светлой рекой с тихими камышовыми берегами, начинавшийся почти сразу от моста, по левую руку при въезде в городок со стороны железнодорожной станции. Остатки толстого мура, сложенного когда-то на века, сохранились в глубине парка напротив костела, превращенного в свое время в городской кинотеатр.

В городе уже давно ходят слухи о наличии разветвленного подземного хода, факт существования которого находит время от времени подтверждение при строительных работах. Говорят одна ветвь подземного хода в сторону Умани, а другая – имела тайный выход в один из старых склепов на польском кладбище.

Есть примечательный памятник на этом кладбище, проросшем сплошь колючим шиповником, сиренью и лебедой. Среди деревьев белеет одинокий мраморный ангел со сложенными за спиной крыльями, со склоненным над полузакрытой книгой лицом, изъеденным пылью и непогодами…».

И хотя в этих строках нет упоминания Бершади, все, кто хоть раз побывал в этом удивительном местечке, узнает его в прозе, созданной Майей Эйдельман.

Есть у поэтессы Нины Векслер – единственной дочери Майи Эйдельман – стихотворение «Старое кладбище».

Камни седеют

И оседают.

Их засыпает время.

Камни

Уходят

В землю.

Камни уходят в землю, но память о тех, кому они установлены, продолжает жить. Счастлив тот, кто оставляет после себя память не только в виде кладбищенских камней, но творения, которые могут оказаться интересными и нужными потомкам. Майю Эйдельман, надеюсь, будут читать.

И сегодня, когда вспоминаю Майю Эйдельман, на память почему-то приходят строки из «Соловьиного сада»:

Знойный день догорает бесследно.

Сумрак ночи ползет сквозь кусты;

И осел удивляется бедный:

Что хозяин, раздумался ты?

Или разум под зноем мутится,

Замечтался ли в сумраке я?

Только все неотступнее снится

Жизнь другая – моя, не моя…

* Ныне в Бершади уже есть памятник жертвам Холокоста (прим. ред.)

** Уже после написания этих строк автор репатриировался в Израиль.

Выражаем благодарность дочери Матвея Гейзера Марине за предоставленные нашей редакции архивы известного писателя и журналиста, одного из ведущих специалистов по еврейской истории.

О самом счастливом дне мальчика из гетто