История на исходе субботы
Эту историю рассказывал раввин и хасид реб Дов-Зеев из Екатеринослава. Однажды ребе Шмуэль, после смерти своего отца – ребе Цемах-Цедека – ставший во главе Любавического хасидизма, послал его с поручением в местечко Глухов. Приезд посланника ребе – большое событие. Собрались хасиды местечка, послушать, какую весть привез реб Дов-Зеев. Но не успел посланник начать свою речь, как прибежал внук самого старого хасида Глухова и попросил срочно прийти к деду.
Реб Хаиму-Иегошуа недавно исполнилось восемьдесят семь лет. Он сильно ослабел и после осенних праздников уже не выходил из дома.
– Дедушка просил передать, что пришло его время, и он хочет о чем-то вас попросить перед смертью, – передал внук.
Хасиды тут же поднялись и отправились к умирающему.
– Последнюю неделю он не встает с постели, – сообщил по дороге внук. – Сознание по-прежнему ясно, вот только силы совсем закончились. Пальцы, как ледышки.
Когда хасиды и посланник ребе вошли в комнату реб Хаима-Иегошуа, тот сделал попытку встать, но сумел лишь ненадолго приподняться на локте.
– Спасибо, что пришли,– сказал он, когда все расселись. – Я хочу вас о чем-то попросить. Это моя последняя просьба, чувствую, что жить осталось совсем недолго. Но прежде я обязан рассказать вам одну историю. Она произошла около сорока лет назад, я уж и не помню, в каком именно году. Но вот ту ночь я вижу совершенно ясно.
Реб Хаим-Иегошуа прикрыл глаза и глубоко вздохнул, словно перед прыжком в воду. Он был известен в Глухове, как великолепный рассказчик, когда на фарбренгенах наступал его черед говорить, хасиды затаивали дыхание, боясь пропустить слово.
Вот и сейчас глуховатый голос реб Хаим-Иегошуа зазвучал в тишине, наполнившей комнату, и события многолетней давности свежо и ярко предстали перед мысленным взором слушателей.
– Вместе с четырьмя моими братьями и пятью сестрами я жил на небольшом хуторе в Витебской губернии. Алтер ребе послал туда еще моего отца, Аврома-Исроэля, работать на земле и принимать еврейских путников. Мы родились на этом хуторе, обзавелись семьями и остались там, где выросли. Вместе с мужьями сестер у нас был миньян, для детей мы вскладчину содержали двух меламедов. Земля вокруг давала щедрые урожаи, еды хватало и нам и путникам. Отец выстроил специальный дом, в котором останавливались на ночлег проходившие мимо евреи. Он ни с кого не брал ни одной копейки, ведь Алтер ребе послал его на хутор именно с этой целью, а за выполнение заповеди не берут денег.
Каждую осень, собрав урожай и приготовившись к морозам, мы сетовали на то, как многое в природе устроено не так, как нам бы хотелось. Затяжная, многомесячная зима, короткое, скудное на тепло лето, мгновенно проходящая осень и переполненная нескончаемой грязью весна. В том году зима навалилась сразу после Суккот. Снег валил и валил, так что в глазах рябило, и все предметы казались пляшущими. Около плетней пурга завивала снег винтом и укладывала в высоченные сугробы; метель скреблась в окна, точно голодная кошка, ветер жалобно ухал и выл, будто просился в дом, чтобы укрыться от холода.
Но мы знали, что в печах всегда будет трещать огонь, что кладовые ломятся от запасов, а в соседней роще остались зимовать синицы. Стоило лишь представить себе птичек, проводящих на морозе и день и ночь, как зима сразу казалась не такой страшной.
Темнело рано, вечера тянулись бесконечно долго. И тот вечер, где-то в середине месяца шват (декабрь- январь), ничем не отличался от других. Мы поужинали, дети улеглись спать, я посидел час-другой над книгами, начал клевать носом и отправился в постель. Ветер свистел в печной вьюшке, а в доме стояла такая теплая, уютная тишина, что я заснул сразу, как только голова прикоснулась к подушке.
Меня разбудил стук в дверь. На пороге стояли два путника, укутанные в толстые тулупы, запорошенные снегом.
– Шолом алейхем, – приветствовал я гостей.
– Алейхем шолом, – ответили путники и поспешили войти в дом.
Я усадил их возле печи, принес горячего чаю, поставил на стол хлеб масло и домашний сыр. Гости омыли руки, произнесли благословения и набросились на еду. Вид у них был самый обыкновенный: длинные бороды, пейсы, аккуратно заправленные за уши, еврейская одежда, в общем – никаких подозрений.
Пожелав гостям приятного аппетита, я отправился в хлев. Бывает, что скотине неможется, и она подает голос, зовет на помощь. Но вой ветра заглушал все звуки, и я решил, раз уж проснулся, наведаться и посмотреть, как там дела.
В хлеву все было в порядке, животные мирно спали, я плотнее прикрыл ворота и пошел обратно. Хлев находился на другом конце двора, от дома его отделяло довольно большое расстояние. Вдруг мне послышался детский плач.
«Ветер, – подумал я, – ишь, как завывает».
Плач не прекращался, прислушавшись, я понял, что это не ветер. Где-то неподалеку действительно плакал ребенок. Но где? Ночью, в заснеженном дворе? Откуда тут взяться ребенку? Нет, скорее всего, это кошка.
Звук шел из-за дома. Завернув за угол, я увидел сани гостей. Они поставили их в затишке, так, чтобы ветер не беспокоил лошадей, заботливо укрытых попонами.
– Кто здесь плачет? – крикнул я в темноту ночи. И своему удивлению тут же услышал ответ:
– Это я, Биньямин.
Приблизившись, я обомлел. В санях, чуть прикрытые сеном, лежали два мальчика, крепко связанные веревками. Один из них жалобно скулил, точно побитая собачонка, а второй лежал с закрытыми глазами, и казалось, спал.
Мне хватило нескольких секунд, чтобы понять, в чем тут дело. Мои ночные гости были не кто иные, как хаперы, ловцы детей. В те годы нечестивый царь Николай, да сотрется имя злодея, приказал каждой еврейской общине отдавать в рекруты определенное количество мальчиков. Несчастных забирали в специальные школы, больше похожие на тюрьмы, крестили и, якобы, обучали военному делу, готовя к двадцатипятилетней службе в армии. На самом деле дети проходили через такую цепь издевательств и унижений, что большинство просто не доживали до окончания школы.
Недобрые люди, а среди евреев, к сожалению, тоже есть такие, устроили из рекрутского набора целую торговлю. Хаперы крали детей подходящего возраста, увозили в отдаленные общины и продавали богачам, которые сдавали их в набор вместо собственных сыновей. Трудно описать, сколько горя и зла принесли хаперы нашему народу. Мало вокруг злобных недругов, так еще сами евреи вели себя хуже самых подлых разбойников!
Я сразу подумал о своем младшем сыне. Он был того самого возраста, который искали хаперы, и тревога сжала мое сердце. Как бы подонки не украли и моего мальчика! Не медля ни минуты, я разрезал веревки, схватил детей за руки и отвел их в соседний дом. В нем жил мой брат Михоэль. Несмотря на поздний час Михоэль не спал, и сидел над книжками. Он выслушал мой рассказ и преисполнился гнева.
Всевышний наделил Михоэля недюжинной силой, почти двухметровым ростом и отвагой, больше подобающей бесшабашному гусару, чем степенному еврею. Оставив детей на его попечение, я кинулся домой.
Худшие мои подозрения оправдались! Я застал своего младшего сына играющим с одним из хаперов. Как видно ребенок проснулся от шума и вышел в горницу поглядеть на гостей. Сделав вид, будто ни о чем не догадываюсь, я прошел в спальню, разбудил жену и тихонько сообщил ей, что в нашем доме хаперы. Жена, стараясь не шуметь, подняла на ноги домашних и объяснила, какие птицы залетели в наши края. Словом, не прошло и десяти минут, как дети были на ногах, готовые к любому развитию событий. Теперь хаперам вряд ли бы удалось незаметно утащить какого-нибудь ребенка.
Жена, поджав губы, вошла в горницу, молча взяла младшего сына за руку и увела в спальню. Она не произнесла ни слова, но вид у нее был столь красноречивым, что хаперы насторожились. Обложенный волк издалека чует опасность, так и эти, моментально навострили уши. Видимо, в их головах совместились моя отлучка и встревоженный вид жены.
– Какой хороший у вас мальчик, – сказал тот, который играл с моим сыном. – А вот мне не повезло, – он горестно вздохнул, но его горечь была насквозь фальшивой. – Всевышний наградил меня двумя сумасшедшими сыновьями. О Б-же, чего они только не вытворяют! – хапер опять притворно вздохнул. – Вот, везу их в город, к врачу-специалисту. Представляете, они так буянили по дороге, что мне пришлось связать их веревками.
«Наглый лжец! – едва не вырвалось у меня. – Да какой отец оставит больных детей связанными на морозе, а сам пойдет в теплый дом пить горячий чай и сытно ужинать!»
Но силы были неравны, я никогда не отличался крепким телосложением, и в случае драки хаперы взяли бы верх. Поэтому я пропустил эти слова мимо ушей и принялся подкладывать дрова в печь. Спустя несколько минут дверь распахнулась, и в дом ввалился мой брат Михоэль. Вид у него был очень рассерженный. Потом я узнал, пока он кормил похищенных мальчиков, они рассказали ему о том, как их украли, и Михоэль пришел в ярость.
– Негодяи! – вскричал он, едва переступив порог. – Вон отсюда, подлые хаперы. Чтоб через минуту духа вашего тут не было!
Вид огромного Михоэля, сжимающего в руках дубинку, был страшен. Но хаперы, как ни в чем не бывало, затянули свою песню:
– Пошли отсюда, – сказал один из них тому, кто фальшиво сетовал на горькую участь. – Видишь, мы попали к бессердечным евреям. Никто даже не думает пожалеть горемычного отца, везущего бедных больных деток к врачу.
Послушайте, – обратился он ко мне, – я сосед этого бедолаги. Мы, подобно вам, живем на небольшом хуторе. На моих глазах два сына этого несчастного, – тут он картинным жестом указал на второго хапера, – сошли с ума. Говорят о себе невесть что, кричат, плачут, буянят. Вокруг нас на много верст нет ни одного врача. Сегодня мое сердце не выдержало, я запряг лошадей и повез бедных больных деток к специалисту в Витебск.
– Убирайтесь, подлые негодяи! – гаркнул Михоэль. – Иначе вам не поздоровится.
Хаперы с обиженным видом оделись и вышли из дома. Прошло всего несколько минут как они вернулись со страшными криками:
– Где мои дети! – орал один из них. – Верните мне детей!
Михоэль сгреб его одной рукой, поднял, точно пушинку и забросил в сугроб. Затем двинулся ко второму, но тот понял, что дело проиграно и бросился наутек. Первый хапер, осыпая Михоэля проклятиями, выбрался из сугроба и поспешил за товарищем. Заскрипели полозья по снегу, сани выехали за ворота и пропали в темноте.
Так дети остались у нас, – продолжил свой рассказ реб Хаим-Иегошуа. – Спустя месяц Михоэль собрался в Любавичи. Он всегда ездил на Пурим к ребе Цемах-Цедеку. Во время аудиенции Михоэль рассказал ребе о случившемся, и у того от радости зардели щеки.
– Всевышний благословит тебя и всю вашу семью, – сказал ребе. – Пусть мальчики останутся у вас до конца года, а потом, когда рекрутский набор закончится, верните их родителям.
Мы так и поступили. Дети прожили на хуторе до конца месяца тишрей (сентябрь-октябрь), учились вместе с нашими сыновьями и очень хорошо продвинулись в учебе. После Суккот мы с Михаэлем отвезли их в родное местечко. Описывать встречу я не стану, до сих пор, как начинаю вспоминать, ком в горле застревает. Скажу лишь, что слез было пролито немало, и таких счастливых лиц я никогда больше в жизни не видел.
После этой истории загорелось во мне желание помогать несчастным детям. Ведь таких бедолаг по России были тысячи и тысячи. Я поехал к ребе Цемах-Цедеку и рассказал ему о своем желании. Ребе согласился и установил для меня порядок работы.
Два раза в год, зимой и летом, я на несколько месяцев оставлял семью, ехал в Любавичи, получал от ребе список с именами украденных детей, указание, где их искать и деньги. Много денег. Затем я отправлялся в те места, где содержали несчастных кантонистов, и принимался за дело. Водка и взятки отпирали двери самых глубоких казематов. Не могу уже припомнить, скольких сыновей я вернул безутешным родителям. Думаю, счет идет на сотни.
В конце концов, я попался. Один офицер, как обычно, взял деньги, но когда я пришел в условленное место, чтобы забрать мальчика, меня арестовали. Попался я крепко, и для моего освобождения ребе Цемах-Цедеку пришлось приложить немало усилий.
Прямо из темницы я поехал в Любавичи. Ребе благословил меня долгими годами жизни и велел поселиться в Глухове.
– Обещаю, – сказал он на прощание, – в будущем мире твой удел будет рядом с моим.
– Завтра или уже сегодня, – закончил реб Хаим-Иегошуа рассказ, – я верну душу Создателю. Хочу попросить вас о следующей милости. После того, как зароют мою могилу, пусть десять самых старых хасидов окружат ее кольцом и скажут следующее:
– Святой ребе Цемах-Цедек, внук святого Алтер ребе! Твой хасид Хаим-Иегошуа сын Эстер умер и перед кончиной уполномочил нас известить святого ребе о его смерти и напомнить святому ребе про обещание, данное им Хаиму-Иегошуа в награду за спасение еврейских детей.
На следующий день, после того, как реб Хаим-Иегошуа в полном сознании ушел к праотцам, собрались возле свежезасыпанной могилы десять старейших хасидов местечка и, не пропустив ни единого слова, выполнили последнюю просьбу покойного.
