Человек из "дома скорби"

Психиатрические проблемы Земли Обетованной

Петр ЛЮКИМСОН

Эта история еще не завершена. Более того, она, вероятнее всего, только начинается, и, учитывая имеющийся опыт, до того как в ней будет поставлена финальная точка, могут пройти годы. Дай Бог, чтобы у Натальи хватило времени и сил пройти этот нелегкий путь в поисках правды о том, что же на самом деле случилось с ее сыном, – ведь ей уже за 80. Одно я знаю точно: при всей исключительности эта история – далеко не единственная, за ней стоит большая проблема. Так что же на самом деле происходит за закрытыми дверьми израильских психиатрических клиник, хостелей и домов престарелых для душевнобольных?

Наталья М. приехала в Израиль в начале 1990-х годов одна. Документы на выезд она начала собирать, когда сын еще служил в рядах советской армии, в которую был призван во время учебы на историческом факультете института.

— Сын не рассказывал о своей службе, все отмалчивался, но мне было ясно, что с ним случилось что-то нехорошее, что-то такое, что потом, возможно, и определило его дальнейшую судьбу, — рассказывает Наталья. – Во всяком случае, он сильно изменился и возвращаться в институт не захотел. В это самое время у нас в Ташкенте, да и во всем Советском Союзе начались памятные многим страшные события, и коллеги по консерватории стали убеждать меня, что чем скорее я уеду "в свой Израиль", тем лучше. Но когда пришел долгожданный вызов, в нем значилась я одна. Рассказывать все не стану, очень долго, скажу лишь, что к тому времени у меня уже не было обратного пути, я должна была уезжать. После долгих метаний мы решили, что я поеду в Израиль одна, а сын присоединится ко мне сразу же, как только появится возможность. Так мы и сделали. А вскоре выяснилось, что консул наотрез отказывается признать за моим Даниэлем право на репатриацию. Хотя по всем документам он был стопроцентным евреем, да и внешне его с человеком другой национальности не спутаешь, но консул придрался к тому, что я, подавая документы на репатриацию, представила копию свидетельства о рождении сына — оригинал я потеряла.

Конечно, за минувшие годы сын не раз приезжал ко мне в Израиль, я вновь и вновь пыталась добиться, чтобы ему разрешили здесь остаться как новому репатрианту, но все было тщетно. Прошло десять лет, прежде чем во всех инстанциях убедились, что представленные мной документы – не подделка, что я еврейка, и мой сын имеет право на репатриацию. К этому времени Даниэль женился, у меня родился внук, но невестка репатриироваться категорически отказалась: она тоже здесь бывала, Израиль ей категорически не понравился, и она заявила, что никогда не станет мыть полы по чужим квартирам. Тем не менее, сын приехал, поселился в кибуце, затем перебрался в Иерусалим, начал работать, поступил на курсы программистов – в общем, все поначалу было хорошо. Я тоже жила в столице, работала помощницей с проживанием у одной очень обеспеченной женщины, так что и у меня в целом шло неплохо. И в один момент все внезапно изменилось…

Наталья хорошо помнит день, когда сын, выбросив все вещи из квартиры, в которой жил, явился в дом, где она работала, и она сразу поняла, что его нужно вести к врачу. А потом услышала страшный диагноз: шизофрения. Разумеется, она не поверила, переспросила – у них в семье никогда не было душевнобольных, так что это не могло быть наследственным заболеванием. "Нет никаких сомнений, — подтвердил врач. – Он слышит голоса…"

Госпитализировать Даниэля тогда отказались, поскольку специальные больницы предназначены только тех психически больных, которые представляют опасность для общества, а сын таким в тот момент не казался. Ровно год он прожил с матерью, постоянно принимал таблетки, но затем все же произошел срыв, и его положили в психиатрическую клинику под Иерусалимом. По словам Натальи, там был замечательный русскоязычный персонал, однако в среде душевнобольных ходят упорные слухи о том, что в последние годы, после памятного многим пожара, это заведение изменилось не в лучшую сторону.

Спустя какое-то время Даниэля выписали и направили в государственный хостель для душевнобольных. С тех пор в течение многих лет он скитался из одного такого хостеля в другой в надежде найти что-то получше, но, увы, каждый оказывался хуже другого.

— К сожалению, денег, чтобы платить за частный хостель, у меня не было. Содержание в них стоит 12.000 шекелей в месяц, и позволить себе это могут только очень обеспеченные люди. Но и там, как известно, далеко не все ладно, что уж говорить о государственных! – продолжает Наталья. – Во всех царит грязь, антисанитария, еда и условия содержания такие, что невольно закрадывается мысль, что средства, которые выделяет государство, разворовываются. Отношение к пациентам зачастую тоже ужасное, к ним нередко применяют насилие. Сын провел в том первом хостеле под Иерусалимом восемь лет, я постоянно навещала его и пыталась, как могла, скрасить его существование. А затем ему по-видимому, не дали вовремя Лекарство, случилось обострение, и он был снова госпитализирован. Потом Даниэль скитался по разным заведениям на севере страны. Некоторые из них по условиям содержания напоминали концлагерь, как ни страшно произносить это слово в Израиле. И сын, и его соседи по комнате постоянно недоедали, и Даник делился с ними тем, что я приносила, он был очень добрый и отзывчивый. Время от времени попадал в больницы, из которых добрым словом я могу помянуть только одну – психиатрическую клинику в Тират а-Кармеле. Сын хотел задержаться там подольше, и его продержали там почти три года. Но, к сожалению, дольше оставаться было невозможно: все психиатрические больницы в стране переполнены, и как только у пациента наступает стойкая ремиссия, его выписывают. Я в своем возрасте уже не могла так часто ездить на север страны, да и сыну хайфский климат не подходил, поэтому я стала добиваться, чтобы его перевели поближе ко мне, в Иерусалим. И по рекомендации соцработницы больницы его перевели. Только не в хостель, а в дом престарелых для душевнобольных.

По словам Натальи, это заведение изначально никак не подходило для ее Даниэля, так как ему на тот момент исполнился 51 год, а остальным обитателям было по 80 и более, и помимо душевных заболеваний они страдали массой других. У этого места было одно немалое преимущество – оно расположено в самом центре Иерусалима, и Наталья могла ежедневно навещать сына. Но, увы, все остальное было ужасно. И прежде всего — отношение к пациентам. Да и соседи по комнате ему не подходили: один всю ночь не давал спать, ходил по комнате. Когда Даниэля перевели в другую комнату, там оказался старик, который ночь напролет то молился, то дико кричал. Еду в заведении заказывали у арабов, но так мало и настолько несъедобную, что после обеда обитателей этого "дома скорби" рвало. Те из них, у кого были деньги, сбегали в соседний магазин, чтобы купить пакеты с концентрированными супами или пюре. Когда Наталья приносила что-то съестное, было просто невозможно не поделиться ею с другими пациентами, – с такой мольбой они на нее смотрели.

Словом, сын стал просить ее найти более подходящее для него место, хотя бы обычный хостель, и Наталья нашла. Тут-то и выяснилось, что перевести пациента из одного заведения для душевнобольных в другое отнюдь не просто. Особенно с учетом того, что Даниэль все еще не был официально прописан в доме престарелых, и с его документами, а значит, и с переводом пособия по инвалидности была полная неразбериха. Оказалось, что это целая процедура, для которой требуется специальная рекомендация соцработника или адвокатское письмо, обосновывающее необходимость перевода в рамках защиты прав пациента. Да и с документами надо было навести порядок.

Увы, эпидемия коронавируса была в самом разгаре, поэтому достучаться в социальную службу или в организацию, оказывающую бесплатную юридическую помощь, оказалось крайне сложно. В конце концов, Наталье удалось обратиться в Общественную адвокатуру, и там пообещали помочь с нужным письмом, но прежде отправили в дом престарелых адвоката, чтобы тот на месте ознакомился с ситуацией и поговорил с сыном. У Даниэля к этому моменту наступила ремиссия, внешне он выглядел совершенно нормальным, сам явился в Общественную адвокатуру и вполне внятно объяснил, почему настаивает на переводе. Но адвокат все же решил лично побывать в доме престарелых и убедиться, что его условия не подходят для относительно молодого мужчины.

— Похоже, сообщение о грядущем визите адвоката очень не понравилось администраторше дома престарелых, — продолжает свой горестный рассказ Наталья. – И на следующий день произошло нечто странное. Дело в том, что по обычному распорядку дня обитатели дома завтракают и затем выстраиваются в очередь к медсестре за получением положенных им таблеток. Я как раз собиралась к сыну, когда он позвонил и сказал, что его до завтрака вызвали к администраторше, которая вместе с помощницей стала его спрашивать, зачем он ходил к адвокату. Сын ответил, что хочет перейти в более подходящее для него место, и тогда администратор протянула ему какие-то три таблетки и сказала, что он должен их выпить. Сын хорошо знал все препараты, которые ему выписаны, но это были какие-то другие таблетки, и он отказался их принимать. "Пей! – сказали ему. — Или мы вызовем полицию, и тебя отвезут в…" – они назвали закрытую психлечебницу с ужасной репутацией. Сын испугался, натощак выпил таблетки, и через некоторое время его начало трясти.

Мы договорились встретиться за пределами дома престарелых, но на выходе сын столкнулся с врачом. Тот спросил, что случилось, а когда сын рассказал, что ему дали какие-то таблетки раньше тех, которые он обычно принимает, психиатр пришел в ярость и сказал, что поступок администратора — это преступление. Оказывается, никто, кроме врача и медсестры, не имеет права давать пациентам какие-либо препараты. По логике вещей врач в такой ситуации должен был вызвать "скорую помощь" и, как минимум, промыть сыну желудок. Но ничего этого он не сделал.

Я встретилась с сыном, накормила его завтраком, но видела, что ему с каждой минутой становится все хуже. В какой-то момент он заплакал и сказал: "Что мне делать мама?! Мне очень плохо!.." Но к часу дня он должен был вернуться на свою койку, потому что в противном случае его объявили бы в розыск со всеми вытекающими последствиями.

На следующий день я пришла в то ужасное заведение и потребовала, чтобы мне назвали таблетки, которые дали сыну вчера до завтрака. В ответ мне заявили, что никакой записи об этих таблетках в компьютере нет. Адвокат тогда приехать по каким-то причинам не смог и вообще отложил визит, а сыну день ото дня становилось все хуже. У него начался тяжелый психоз, которого не было уже много лет.

А утром 25 марта, когда я пришла его навестить, мне сказали, что он… умер. Ни когда это случилось, ни что стало причиной смерти сына, мне не сказали. Мертв — и все…

* * *

В полиции Наталья рассказала о том, что произошло с сыном в последние дни, и не стала скрывать своих подозрений по поводу того, что его могли отравить, испугавшись визита адвоката, после которого могла последовать проверка и вскрыться многие неприглядные факты из жизни этого дома престарелых. На основе ее показаний тело сына направили в Институт судмедэкспертизы "Абу-Кабир", но там не стали производить вскрытие, а взяли анализы и направили на токсикологическую экспертизу в США – как выяснилось, в Израиле такая экспертиза не проводится. Ответ обещали дать через два месяца, но прошло уже почти полгода, а его все нет. Понятно, что от результатов экспертизы будет зависеть очень многое.

Знакомые израильтяне помогли пожилой женщине организовать похороны Даниэля в Гиват-Шауле и выражают готовность поспособствовать ей в поисках правды. Сейчас Наталье – и никто другой не может сделать это за нее – необходимо обратиться в отдел минздрава по обращениям граждан с требованием провести служебное расследование обстоятельств смерти сына, а заодно и общую проверку происходящего в доме престарелых для душевнобольных. К сожалению – и это тоже общеизвестно, – проверки в подобных заведениях проводятся крайне редко, а выводы проверяющих, увы, далеко не всегда воспринимаются как руководство к действию. Мы со своей стороны обязуемся проследить за тем, как будет продвигаться в минздраве жалоба Натальи, и держать в курсе читателей, а также попытаемся привлечь к данной проблеме организации по защите прав пациентов.

— Конечно, я хочу, чтобы виновные в смерти моего сына были наказаны, — говорит Наталья. – Но одновременно мне очень жаль несчастных стариков, которые содержатся в том заведении, хочется, чтобы их жизнь хоть немного улучшилась.

* * *

Когда готовился этот материал, в газете "Макор ришон" было опубликовано журналистское расследование Яира Крауса, посвященное ситуации, в которой находятся психиатрические учреждения страны, и в в целом подтверждающее то, что говорит Наталья М.

Краус начал свой материал с рассказа о посещении психиатрической больницы "Мазор", расположенной в его родном городе Акко. По признанию журналиста, во время этого визита его не раз душили слезы, и он порывался уйти, но главврач больницы доктор Керен Гилат уговаривала его продолжить осмотр.

Сказать, что пациенты этой клиники живут в ужасающих условиях, – значит, ничего не сказать. По словам самой Керен Гилат, то, что в ней происходит, – это преступление против человечности. В отделении, рассчитанном на 35 коек, размещены 50 пациентов, многие спят на раскладушках, кое-кто уже не первый год. В других отделениях условия еще хуже; в некоторых комнатах нет места даже для маленького платяного шкафа, пациенты спят друг у друга на головах почти в буквальном смысле слова. Обслуживающего персонала катастрофически не хватает — его численность просто не рассчитана на такое количество пациентов, поэтому в давно не ремонтируемых помещениях царит разруха и антисанитария. Площадь дворика составляет 20 кв. м, прогулки приходится строго регламентировать. Пациенты утверждают, что в любой тюрьме условия куда лучше, чем в больнице, и они правы.

Скученность пациентов, особенно с учетом их недуга, приводит к тому, что между ними постоянно вспыхивают конфликты с применением насилия по отношению друг к другу и к медперсоналу. Но аналогичная ситуация наблюдается и в других подобных заведениях страны, и это побудило главных врачей психиатрических центров вступить в открытое противостояние с минздравом и лично министром здравоохранения Ницаном Горовицем, который обещал в начале каденции что-то изменить в этой области к лучшему, но так ничего и не сделал. По мнению главврачей, психиатрия была и остается самой заброшенной областью нашей системы здравоохранения. За последние годы в стране появилось немало новых онкологических, кардиологических, пульмонологических и других центров с самым современным оборудованием, со светлыми просторными палатами, но при этом не построена ни одна психиатрическая больница и не проведен ремонт в существующих: они продолжают хиреть и разрушаться притом, что численность пациентов в них непрерывно увеличивается.

В расследовании Яира Крауса ничего не говорится о насилии по отношению к пациентам со стороны медиков и обслуживающего персонала, но эта проблема существует, и ежегодно в израильских судах рассматриваются десятки дел о беспределе, который позволяют себе санитары и медбратья по отношению к людям, из-за своего душевного недуга зачастую неспособным защитить себя. Они боятся жаловаться даже в случаях, когда сознают весь ужас того, что с ними делают.

Именно поэтому то, что произошло с Даниэлем М. должно быть самым тщательным образом расследовано.

Стоит заметить, что, хотя Наталья называет хостели и дома престарелых для душевнобольных государственными, это не совсем так. Большинство из них находятся на частном подряде, получая от государства деньги на содержание каждого пациента и обязуясь предоставить им определенное качество услуг. Если администрация хостеля нарушает условия лицензии, она вполне может быть ее лишена, а заведение закрыто. Но из расследования Яира Крауса следует, что в минздраве прекрасно понимают всю тщету соблюдения требований лицензии на суммы, которые выделяются таким хостелям, вот и не спешат туда с проверками. Словом, пока существующая ситуация всех, кроме пациентов и их родственников, устраивает, в ней ничего меняться не будет. По меньшей мере, до тех пор, пока вокруг одного из таких заведений не грянет очередной громкий скандал.

* * *

В конце августа на прилавках книжных магазинов Израиля появилась книга "Итмодедут" Иехиэля Шершавски, который в 1993-2011 годах был одним из руководителей и реформаторов психиатрической службы страны. В том числе – создателем тех самых хостелей, о которых столько нелицеприятных вещей рассказала Наталья М.

Шершавски вспоминает, что когда он начал проводить реформу, в психиатрических клиниках насчитывалось 7000 пациентов, тогда как население страны составляло 5,3 млн человек. Но любая, даже самая лучшая психиатрическая больница, по его словам, — это тюрьма, и он убежден, что в период ремиссии большинство душевнобольных вполне могут жить в обществе. Для части из них было создано "жилье с защитой" ("диюр муган"), то есть хостели, где эти люди, с одной стороны, должны были находиться под постоянным присмотром медиков и соцработников, продолжая медикаментозное лечение, а с другой, чувствовать себя на свободе. Всего в стране действуют 120 таких хостелей, в которых суммарно содержатся 3000 пациентов. Часть из тех, у кого болезнь протекает в относительно легкой форме, и опасность их для общества оценивается как небольшая, отправляются домой, другие живут с компаньонами и присматривающими за ними психиатром и соцработником на съемных квартирах, и для них подыскивается постоянная работа.

О том, что реально происходит в хостелях, Шершавски, похоже, не знает и очень гордится тем, что способствовал их созданию. Главным своим достижением он считает то, что в 2011 году в психбольницах оставались 3500 пациентов при населении в 7,5 млн человек. Но, может, не стоило так торопиться?..

За закрытыми дверями психбольниц