История на исходе Субботы
В память моей матери Ира бат Довид Кравчик
Продолжение
Дно оврага неровное, покрыто бугорками глины, нанесенной со стен во время дождей. Кое-где глина еще влажная, где-то успела засохнуть. Телега подскакивала, переваливалась, кренилась то в одну, то в другую сторону. Хасиды держались за борта, а дорога тянулась и тянулась, овраг казался бесконечным.
– Эти березы наверху, – вдруг произнес Довид. – Они похожи на белый дождь.
– Если пойдет дождь, – ответил балагула, – нам тут лихо придется. Глина поплывет, лошади встанут. А если сильный ливень, то с головой зальет, потопнем, как котята.
– Не зальет, – уверенно ответил Шая. – Не могут пострадать хасиды по дороге к ребе.
– Когда овраг-то кончается? – продолжал беспокоиться балагула. – Неужто нельзя было поверху дорогу выбрать?
– До подъема версты четыре осталось, – сказал Борух, подпрыгнув вместе с телегой на очередном бугорке. – А овраг еще далеко тянется, если поверху его объезжать, получится крюк в пятьдесят с лишним верст.
Стены стали сходиться все ближе и ближе, лощина превратилась в узкую расщелину шириной чуть больше телеги. На ее дне царили сумерки, только нестерпимо голубая полоска неба над головой не давала предположить, что наступил вечер.
– Луна, смотрите, луна! – закричал Довид, указывая пальцем на тонкий серебряный серпик, отчетливо проступивший на голубой полосе.
Балагула зябко передернул плечами.
– Мы по этому оврагу который год ездим, – успокоил его Янкель. – И ничего ни разу не случилось. Ты лошадок лучше погоняй, быстрей доберемся.
Балагула чмокнул губами и слегка хлестнул вожжами по спинам лошадей. Тряска резко усилилась.
– Да что ж ты делаешь!? – закричал Шая, одной рукой вцепившись в борт телеги, а второй удерживая сползающий с головы картуз. – Душу всю вытрясешь.
Балагула слегка натянул вожжи, лошади пошли медленнее.
– Будем медлить, дядя Шая, – принялся выговаривать Янкель, – к ребе не успеем. Раз взялись за дело, обозначили сроки, нужно укладываться. Ночевать мы должны у реки, а до нее еще о-го-го сколько. Если ползти таким шагом, то в Любавичи доберемся уже после субботы.
– Но ведь дышать невозможно, так трясет!
– А вы из телеги вылезайте и пешком, пешком. Очень полезно.
– Вот сам и вылезай.
– Но я же не жалуюсь на тряску, – лукаво улыбнулся Янкель.
– Ничего, ничего, – вмешался Борух. – Скоро начнется подъем, всем вылезать придется. А пока лучше еще одну историю послушайте. Похожа на предыдущие, но не совсем. Вот, значит, как дело было.
Жил в одной деревне еврей по имени Шмерл. Зарабатывал на жизнь тем, что скупал у крестьян зерно, отвозил в город и продавал. Деревня та далеко от города находилась, и раньше крестьяне сами возили зерно на продажу. Только так получалось: приедет мужик на ярмарку, распродастся, начнет подарки покупать ну и выпьет рюмочку. А где одна, там и две, а где две, там и три. В конце концов возвращался он в деревню избитый, без подарков и без денег.
Надоело, значит, бабам, такое терпеть. Надо, решили, еврея привезти. Пусть он у нас на месте все забирает, сам везет, сам торгует, главное, чтобы мужикам нашим с деньгами до городу ход перекрыть.
Вот так и стал Шмерл сельским жителем. Разницу в цене Шмерл установил небольшую: большим богачом не стал, но жить и детей поднимать смог. Год прожил, другой, пятый, десятый. Дела вел честно, бабы довольны, мужики поначалу злились, а потом привыкли. Спустя пятнадцать лет Шмерл очень и очень крепко стоял на ногах.
Как-то раз собрал он зерно перед ярмаркой. Нагрузил возы с вечера, чтоб с самого утра выходить, а ночью половину возов со двора угнали. Шмерл к уряднику, так, мол, и так, обокрали.
Такие кражи в деревне случались нечасто, и урядник сразу послал на единственную дорогу, ведущую в город, полицейского –возы проверять. Только воры, понятное дело, схоронили зерно где-то в лесу и стали дожидаться, пока полицейского отзовут.
От урядника Шмерл вместе с женой помчались к Магиду в Кожниц. Так, мол, и так, Ребе, все зависит только от вас.
– Но я не крал у вас зерно, – ответил Магид. – Прошлой ночью я вел урок в синагоге и оставался в ней почти до самого утра. Мои ученики могут засвидетельствовать.
Шмерл покраснел, как свекла. И тут же стал оправдываться, мол, ребе не так меня понял, разве я мог подумать, будто святой раввин будет красть возы с зерном, мол, вся надежда на ребе в смысле поисков пропажи. И вот десять рублей золотом на нужды благотворительности и помощь изучающим Тору.
Положил, значит, Шмерл золотой червонец на стол перед ребе и замолк.
Взял Магид червонец, повертел в руках, положил на стол и говорит:
– Я хочу еще один.
Шмерл достал из кошелька еще один червонец.
– Добавь еще десять.
Шмерл добавил.
– Удвой.
Шмерл отсчитал двенадцать червонцев.
– Еще удвой.
После некоторых колебаний Шмерл положил на стол требуемую сумму.
– Сколько получилось? – спросил Магид.
– Сорок восемь.
– Я хочу шестьдесят.
– Шестьдесят?! – вскрикнула жена Шмерла. – Шестьдесят червонцев?! Она резко подошла к столу, сгребла с него деньги, завязала в платок и повернулась к мужу.
– Пойдем Шмерл! Всевышний добр и милостив. Он услышит наши молитвы и без помощи золота.
– Да, – согласился Шмерл. – Пошли отсюда, жена.
Магид улыбнулся.
– Наконец-то мы стали говорить по существу. Дело ваше было очень сложным, почти невыполнимым. Не из-за воров, они глупы и запрятали возы в риге у старой мельницы, а из-за того, что вы пришли ко мне, как к единственному спасителю. Вам бы уповать на Всевышнего, а вы возложили надежду на человека. Однако сейчас, после слов твоей жены, Шмерл, положение изменилось, и я смог вам помочь.
– Спасибо, спасибо ребе! – воскликнул Шмерл. – Вы преподали нам хороший урок. А сейчас я бегу прямо к уряднику.
– Одну минуту, – поднял Магид руку. – Верни, пожалуйста, тот червонец, который ты предложил в помощь изучающим Тору с самого начала.
* * *
Проехали еще несколько верст. Овраг расширился, раздался, его дно теперь снова напоминало луг, заросший травой и чудом уцелевшими до августа цветами, источающими медовый аромат. А вот и подъем: изрытый колесами крутой песчаный взъезд. Все дружно соскочили с телеги.
– Мы сзади пойдем, – сказал Янкель балагуле. – Если лошадки твои застрянут, подтолкнем телегу.
– Мои лошадки застрянут! – с видом величайшей обиды вскричал балагула. – Да они как птицы эту горку перелетят, и не заметишь.
Он приподнялся и свистнул кнутом.
– Пошли, давай, давай!
Кони дружно рванули, песок полетел из-под копыт, и телега, прорывая глубокие рытвины, пошла в гору. Птицы, конечно, преодолели бы этот подъем куда быстрее, но спустя десять минут балагула горделиво махал шапкой с вершины оврага.
У путников добраться до верха заняло около получаса. Шли медленно, глубоко погружая ступни в песок. Выбравшись и пройдя шагов сто по узкой дороге, вьющейся между березовых стволов, они очутились на краю поросшей лесом широкой долины, которая опускалась пологим скатом, простираясь до самого горизонта. По долине между полями, покрытыми еще несжатой пшеницей и рожью, были живописно разбросаны рощицы вязов и лип. Синие боры качались на краю окоема, прихотливо извивающаяся речка стеклянно блестела под солнцем.
– Хорошо! – воскликнул Ханох. – До чего же хорошо!
– Н-да, – согласился балагула. – Щедрая, добрая земля. Если б народ, на ней живущий, был бы хоть вполовину так же добр….
Снова уселись в телегу, под гору лошади шли ходко, а дорога оказалась укатанной и гладкой. Открыв книги, путники углубились в чтение.
Спустя три четверти часа Янкель поднял голову и, обращаясь в пространство, вдруг произнес:
– А я слышал вот такой случай. Пришла одна женщина к ребе из Белз просить о спасении. Уж не помню, о чем она просила: или о детях, или о здоровье, или о женихе, или о муже. Или обо всем сразу. В общем – пришла за благословением. Ребе ей говорит: главное – это вера. Будешь верить, придет спасение. А она ему отвечает – неправильно. Сначала пусть придет спасение, а потом я поверю. Ребе немного оторопел от такого нахальства и спрашивает женщину: а почему ты говоришь – неправильно? Ты, может быть, уверена в своей правоте, но правильно или неправильно мы должны учить из Торы. А я из нее и выучила,– отвечает женщина. Сначала ведь написано: и спас Б-г в тот день Израиль от руки египтян. И только потом: и поверили они в Б-га и в Моше, слугу Его.
Ребе потом сказал своему секретарю: – это первый раз, когда я вышел побежденным из теологического спора.
Янкель замолк.
– А что с ней дальше случилось, с женщиной? – спросил Ханох.
– История умалчивает. Сообщает только, что ребе ее благословил и пообещал спасение в скором времени.
– Н-да, – заметил Ханох, набивая трубку. – С женщинами не поспоришь. Заядлые создания. Как говаривал полковник Алкалаев-Кара-Георгий, женщина – существо, только внешне напоминающее человека. Только внешне.
– Ну, – тяжело вздохнул Шая, – это слишком резко сказано. Но существа опасные, да, опасные.
Продолжение следует
