Илья Эренбург – о результатах Шестидневной войны: "В какие-то веки eвpeи показали, что они тоже могут дать в зубы"
Евгений КОВАЛЕВ
Эренбург родился в один месяц с Мандельштамом 135 лет назад.
История отношений Ильи Григорьевича с сионизмом и Израилем большая; сюжет публикации в "Правде" осенью 1948-го статьи "По поводу одного письма" включает пометку “Товарищ Сталин согласен”; контекст публикации статьи сам по себе достоин хорошей статьи.
В монографии* Джошуа Рубинштейна вот так говорится о последнем лете Эренбурга:
"В июне 1967 г. мир был потрясен Шестидневной войной на Ближнем Востоке. Советские СМИ открыли непристойную антисемитскую кампанию, используя гротескные рисунки, напоминавшие антисемитские карикатуры из арсенала фашистской пропаганды. Эренбурга попросили подписать заявление, осуждающее израильскую агрессию, — предложение, выполнить которое он наотрез отказался. Александр Верт сам слышал, в каком восторге был Эренбург от победы Израиля.
“Да. Они не дали уничтожить себя арабам — как это было при Гитлере. Хотя в Красной армии была масса бойцов, евреев по национальности, и многие даже стали Героями Советского Союза, до сих пор существует это гадкое представление, что устраивать массовое избиение евреев „нормально“. И если бы, следуя по гитлеровским стопам, арабы устроили массовую резню, эта зараза пошла бы дальше: здесь, у нас, поднялась бы волна антисемитизма. А теперь, в какие-то веки, евреи показали, что они [sic] тоже могут дать в зубы <…> На Руси всегда питали большое уважение к солдатам и летчикам, которые знают свое дело. И такими евреи — простите, я хотел сказать израильтяне — бесспорно, себя показали”**.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
А о другом лете, 1940-го, вот так у Бориса Фрезинского:
"… Ронен вышел из зала, и я, боясь его упустить, встал, выбрался в коридор и, догнав Омри, поблагодарил его за Эренбурга, после чего догадался представиться. Он улыбнулся, и я задал подготовленный вопрос о встрече Якобсона с Эренбургом в Париже перед войной. Омри охотно начал, со слов Романа Осиповича, рассказывать, как Эренбург боялся возвращаться в Москву, опасаясь ареста. Мне это было известно из других источников, но продолжение рассказа оказалось нетривиальным. Речь пошла о плане Эренбурга получить от Англии сертификат на проезд в Палестину. Якобсон уже имел визу в США, но, думаю, Эренбурга жизнь в англоязычном мире не устраивала уже из-за языка (английского он практически не знал). Видимо, мысль о Палестине, хотя он идиша тоже не знал, возникла потому, что разделенная Гитлером и Сталиным Европа оказывалась для него закрытой.
Все-таки в этом сообщении была одна новая для меня и важная деталь. Советские войска по договорам с прибалтами уже были введены на их территории, но прибалтийские республики еще не вошли в состав СССР, а потому консульства западных стран продолжали там работать. Отсюда и план Эренбурга: ехать через Германию, с которой мы “дружили”, а потом, попав в Латвию (Омри, ссылаясь на Якобсона, называл именно Ригу), Эренбург предполагал обратиться в английское консульство для получения сертификата.
Продолжать разговор было нелегко — масса людей желала поговорить с Омри. На этом мы расстались, и только дома я сообразил, что Эренбург в июле 1940 г. выехал из Парижа в Берлин, провел там пару дней, а далее, минуя оккупированную Польшу, через Мемель (ныне — Клайпеда) и Литву приехал в Москву. У меня были воспоминания одного литовского писателя, который с товарищами сел в литовском Радвилишкисе в тот же вагон и даже в то же купе, в котором ехал Эренбург. Эти воспоминания, изданные по-литовски, для меня перевела М.Г.Рольникайте. Судя по ним, поезд двигался прямо в Россию, в Ригу вовсе не заезжая.
И я решил встретиться с Омри снова, чтобы продолжить разговор. Позвонил в “Звезду”, и А.Ю.Арьев сказал, что Ронен будет у них 3 сентября на втором заседании.
Я пришел заранее, слушал доклады и ждал Ронена; он пришел на последний доклад И.П.Смирнова. По окончании заседания я подошел к Омри. Было уже 16 часов.
Омри повторил рассказанное прежде со слов Якобсона, но с важным дополнением: когда они с Эренбургом в 1946-м увиделись в США, Якобсон его спросил: “Помните, как в 1940-м в Париже?.. ” Но Эренбург не дал ему даже договорить: “Нет, ничего не помню…” Разговор об этом был навсегда закончен. Сцена абсолютно понятная: в 1946-м для Эренбурга было смертельно даже помнить о парижских планах 1940-го***".
Любимый соблазн: воображать, как у Булгакова получилось выехать на лечение в Палестину, потом Эренбург подъехал через английское консульство в Риге, потом Слуцкий по линии воссоединения семей, и как бы они встречались в кафе с видом на Старый Город, а потом шли на литературный вечер в Дом Ури-Цви Гринберга…
И свидетельство самого Эренбурга о том, что он не знал идиш:
"Рос я в Москве, играл с русскими детьми. Когда родители хотели что-либо скрыть от меня, они говорили друг с другом по-еврейски".
ПРИМЕЧАНИЯ
* Джошуа Рубинштейн. Верность сердцу и верность судьбе. Жизнь и время Ильи Эренбурга
** Werth A. Russia, Hopes and Fears. P. 218–219.
*** Борис Фрезинский. История с пояснениями", Звезда, 2014, 9.
