Эдик Сумасшедший и другие друзья по послевоенному рижскому детству
Ефим ГАММЕР, Иерусалим
Жили-были… Искали свою «правду жизни». Пусть босоногую. Но непременно боевитую, скроенную по росту и без обмана. Под стать пиратскому символу, выцарапанному ножичком на сырой стене нашего подвала. Ни ушей, ни носа. Голова – череп с пропалинами вместо глаз. В руке абордажная сабля, за поясом пистолет, над Кащеевыми костьми-плечами вскинута бурка Чапая.
Эх, и хороша была правда жизни! Кто устоит – не сдрейфит, в особень, если вражиной попрет в наши пределы? Никто! Как встанем против! Как двинем по мозгам! И беги от нас – драпай, не оглядываясь! Били мы рыжих, били мы чумазых, били тех, кто в крапинку. И верховодили в Старой Риге, на территории от Главного универмага – «Асопторга» до набережной.
Хорошо-то как! А когда «хорошо», ищешь чего-то еще. Чего? Того, чего не хватает.
У нас было все. Офицерские погоны и самокаты. Ножи, рогатки, динамитные шашки. Невосприимчивость к боли, бесстрашие и драчливые кулаки в придачу.
Все у нас было. Не хватало только, чтобы газеты о нас писали, ставили в пример другим ребятам.
Смешно подумать, какой-то десятилетний шалопай остановил поезд на подъезде к лопнувшей пополам рельсе. И вот – пожалуйста! – растекся по плакатам, в журнале о нем пропечатали: «Так поступают советские люди!» А мы – что? Мы тоже готовы на благородный поступок. Только бракованных рельсов на всех не напасешься. А подпиливать их боязно, да и во «вредители» можно невзначай записаться вне очереди.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Как же быть?
Мы собрались на совет в нашем штабе, под босоногой, но боевитой «правдой жизни». И стали соображать на пятерых.
Первым сообразил Жорка.
– А если гайку сбоку от рельсы отвинтить?
– Было! У Чехова! – вспомнил самый образованный из нас на тот исторический момент Гриша Гросман, старший брат Леньки. Это он после читки романа «Петр Первый» присвоил себе звание «бомбардир», а потом, закончив начальную школу – четыре класса, перестал с нами водиться и передал «бомбардира», как титул по наследству, Эдику Сумасшедшему.
Эдик Сумасшедший «артиллерийским отличием» очень гордился, хотя Алексея Толстого не читал. Он и Чехова не читал. Он вообще никого не читал. Но разве от этого меньше будешь гордиться, когда тебя величают на царский манер «бомбардиром»? Нет, меньше не будешь! Поэтому, преисполненный великой гордости, он подумал и сказал. Почему – «подумал и сказал»? Потому что, он или думал, или говорил. А тут – гордость не тетка! – у него случился форменный свих мозги, и он подумал и сказал одновременно.
– Мы живем не на том свете! – подумал и сказал в нашем подвале Эдик Сумасшедший.
Гриша Гросман, перешедший в пятый класс как раз сейчас, в пору разоблачения «врачей-отравителей», тоже подумал и тоже сказал:
– Ребята, живите себе дальше. Где хотите, там и живите. А я двину к бабушке. Есть у нас еще дома дела.
И, удивительно, таки ушел.
Ленька, его младший брат, пояснил:
– Бабушка Ида просила мусор сегодня выбросить.
Мусор – не мусор, но теперь нам пришлось соображать на четверых, без самого образованного и башковитого – выпускника начальной школы Гриши Гросмана, который запоем глотал книжки, одну за другой, чтобы поумнеть к старости.
Мы вновь уставились на Эдика Сумасшедшего. Эдик Сумасшедший вновь раскрыл рот и сказал:
– Мы живем не на том свете! На том свете, как мне говорила мама, полный порядок. Там всем хорошо. И у всех, значит, слава. Божья слава, – поправился он. – А здесь Бога нет, значит, и Божьей славы нет. Как же нам здесь добыть немножко славы для себя, если Бога нет?
– У меня предложение, – сказал Жорка.
– Ну?
– Рыбу мы глушим?
– Ну?
– Предлагаю расщедриться на одну шашку динамита и…
– Ну?
– И подложить под этот барахольный примус-паровоз, чтобы о нас уже один раз написали в газете.
– В какой? – психанул я. – Какая выходит в детской колонии, да?
Жорка смущенно пожал плечами.
– Нет, нет, нет! Нам такой подвиг не нужен! – заволновался Эдик Сумасшедший.
– Подвиги на улице не валяются. Придумай другой, – пробормотал Жорка.
– А чего придумывать? Чего? Сдадим нашу типографию в музей – и всех делов! В этой типографии и напечатают про нас в газету! – завелся Эдик Сумасшедший.
– Эдик! Да ты, шиза, чокнулся! – взвыл я от душевной боли. – Куда нам без типографии? А если завтра война, если завтра в поход и нас опять оккупируют? Кто будет за нас печатать прокламации, если отдадим типографию в музей? Рыжие? Чумазые? Те, кто в крапинку?
– Рыжие не будут, – сказал – не подумал Эдик Сумасшедший.
– И чумазые не будут, – уныло согласился Жорка.
– А те, кто в крапинку…
Про них и слышать никто не желал.
– Сдаем типографию! – вздохнул я.
Типография не упала к нам с неба. Типографию мы отыскали в земле. Вернее, под землей, когда подле нашего дома, во дворе, у заднего входа в булочную, хлебный фургон провалился колесом в какое-то безвоздушное пространство. Фургон счастливо избежал поломки, уехал себе по добру – по здорову. А мы сунулись в пролом, и – о, чудо! – там типография, точнее сказать, небольшой по размеру печатный станок, набор шрифтов и вразброс листовки на латышском языке. Кому принадлежало все это богатство?
Мы посовещались и решили: разумеется, главному в Риге борцу с фашистами и Герою Советского Союза Иманту Судмалису. Кому же еще? Вот оказывается чью, так и не разысканную гестаповскими ищейками типографию, отыскали мы прямо у себя под боком, в собственном дворе, на Аудею, 10. Вот, оказывается, что предстояло сдать по инициативе Эдика Сумасшедшего государству – на добровольных началах, когда вольному воля, но под расписку о неразглашении нашей тайны. В чем же тайна? Тайна, понятно и мухе, отныне уже не в типографии, раз мы сдаем ее государству, а в дырке от колес автофургона. Ведь там, на дне секретной дырки, кроме печатного станка и шрифтов, мы изыскали еще кое-что. Что? Не скажу. Лишь намекну. Подумайте сами, что можно найти там, где подпольщики штамповали свои листовки? Догадались? Вот и оставайтесь со своими мизерными догадками, скажем, об одном пистолете системы «Вальтер», пяти динамитных шашках и двух русских гранат РПГ, которыми тоже сподручно глушить рыбу. Отдавать все это заодно с типографией? Не слишком ли жирно будет музею? Музею это было бы слишком жирно, нам – в самое то! И мы, не привлекая ничьего внимания, аккуратно замаскировали дырку от автомобильного колеса, чтобы взрослые не обнаружили наш клад. Но как быть с печатным станком? Как сдать его в музей, чтобы вышло без подозрений по нашу душу? И я догадался – «как»
Сейчас и вы догадаетесь.
– Давайте, – говорю пацанам, – придумаем обходной путь.
– Какой?
– Обходной. В обход музея. И зашуруем нашу типографию сначала в «утильку». Металл? Металл! Потянет на полный карман денег.
– А что скажем?
– Скажем, нашли в подвале.
– А утильщик?
– Утильщик – не лох. Сразу увидит: ценная вещь и потащит нас в музей. А оттуда уже и до газеты рукой подать.
План всем понравился. Леньке и Жорке во второй своей части, когда я упомянул о газете. Эдику Сумасшедшему – в первой, когда я сказал – «потянет на полный карман денег». Он и взвалил печатный станок на загривок, загрузил холщовый мешочек шрифтом и поволокся на улицу Малая Калею, к утильщику на прием.
Утильщик принял его, как и положено, с полным уважением.
– Здравствуй, если не шутишь.
– И мы к вам с приветствием.
Эдика Сумасшедшего утильщик знал и ценил за старательность и физическую силу, а также за то, что попусту глаза человеку он не мозолил – всегда приходил с «товаром на продажу».
– Что принес? – спросил и на сей раз. – Ого! – восхитился. – Клади на весы.
Утильщик взвесил печатный станок, взвесил мешочек со шрифтом. Взял карандашик, почиркал им в блокнотике, умножая килограммы на копейки. И вывел какую-то умопомрачительную цифру – в пятнадцать рубчиков.
– Довольный? – поинтересовался у Эдика Сумасшедшего, который был, несомненно, довольным. Но довольным не полностью. Почему – не полностью? Потому что смотрел в проем двери и видел наши насупленные физиономии.
– В чем дело? – снова поинтересовался утильщик, но теперь не только у Эдика Сумасшедшего, а у нас всех вместе.
– А музей? – сказал я от дверей.
– Какой музей? – удивился утильщик.
– Типография! – пояснил я. – Подпольная – не хухры-мухры!
– Ишь ты!
– Да там листовка имеется!
Эту листовку, одну из тех, что валялись у кассы со шрифтами, мы специально вложили в печатный станок, чтобы утильщик обратил на нее внимание. Вот он, по моей наводке, и обратил на нее внимание. Взял в руки, поелозил пальцем по строчкам и вдруг как-то странно стал озираться по сторонам: не подсматривает ли кто-то, не подслушивает?
– А вы, ребятки, по-латышски кумекаете?
– Еще нет. У нас латышский, по новым правилам, с третьего класса.
– А у меня всю жизнь, – сказал утильщик. – По старым правилам.
– Так что там написано? – наседали мы в нетерпении.
Утильщик поскреб себя по затылку.
– Я вам прочитаю. После этого, конечно, надо идти в музей. Но не вам. Если вы пойдете с этой листовкой в музей, за вами придут из музея с милицией.
Утильщик посмотрел на нас, будто мы все сумасшедшие, хотя превосходно помнил: сумасшедших много не бывает – достаточно и одного на всю честную компанию.
– Слушайте и запоминайте! Прокламация эта какая-то двусмысленная для нашего послевоенного времени. Лучше с ней не соваться в музей. Не так поймут, и милицию вызовут.
– А что там?
И он начал читать вслух, сначала по-латышски, потом в переводе, по-русски.
«Братья, латыши! – читал он, близоруко щурясь. – Все, как один, на борьбу с оккупантами! Кто расстреливает нас по ночам? Оккупанты! Кто превращает нас в рабов? Оккупанты! Смерти – смерть! Вставай на борьбу латышский народ! Мы победим! Латвия будет свободной!»
Сквозняк героических слов потянул Эдика Сумасшедшего из утильки наружу.
– Годи! Годи! – придержал его за рукав утильщик. – Твой папа, сказывают, сидел, а?
– Мабуть, сидел…
– По какой статье?
– Ни по какой статье он не сидел. Он вообще никуда не пишет. Даже кассационных жалоб прокурору. Он вор. За воровство и сидел.
– А тебя – будешь выступать – потянут по пятьдесят восьмой. Знаешь такую?
– Я ничего не знаю! Я Эдик! Я Сумасшедший! Спросите у каждого. У меня даже справка есть.
– И у меня справка есть.
– И вы? – удивился Эдик.
– Спроси у каждого, – усмехнулся утильщик. – Так ты хочешь еще в музей?
– Не пугайте меня тюрьмой! – взвизгнул Эдик Сумасшедший и рванул сквозь нас, прижимая к сердцу пятнадцать честно заработанных рублей.
Мы переглянулись: не пора ли и нам делать ноги?
– Идите-идите, мальчики, – сказал нам утильщик, складывая бумажку пополам и пряча ее в боковой карман пиджака. – Вам лучше не ходить в музей с этой подозрительной полиграфией. Я сам схожу в музей, объясню им… принесли, мол, сдали, салаги… и на свободу убегли с чистой, так сказать, совестью. А кто – что? Не знаю. Мое дело – сторона. Я утильщик. У меня и справка есть…
И остались мы без публикаций в газете, хотя наша типография и попала по назначению. Она была выставлена с табличкой, что ее нашли и преподнесли в дар музею рижские школьники. Кто именно? Об этом не написано. Ну, да ладно! Главное, что не пропала.
А мы? Мы по-прежнему жили-были… Искали свою «правду жизни». Пусть босоногую. Но непременно боевитую, скроенную по росту и без обмана.
Жили…
