Между криком и биением сердца: свидетельство одного из тех, кто в "черную субботу" встретили боевиков ХАМАСа лицом к лицу, остановили их и часть заставили сдаться, а часть бежать в Газу
Петр ЛЮКИМСОН
К множеству книг, рассказывающих о событиях 7 октября 2023 года, летом этого года прибавилось еще две, причем обе написаны представителями полуторного поколения, то есть выходцами из бывшего СССР, приехавшими в Израиль детьми, еще знающими русский, но уже думающими и пишущими на иврите.
Уникальность первой книги — "Между криком и биением сердца" — заключается еще и в том, что она написана не жертвой резни, а одним из тех, кого принято обычно называть рядовыми бойцами идущей войны. Ее автор — старший сержант спецназа полиции Слава Питкевич. Именно такие, как Питкевич, в тот страшный день встретили боевиков ХАМАСа лицом к лицу, остановили их и часть заставили сдаться, а часть бежать в Газу.
— Книга написана без недомолвок и умолчания. Она посвящена всем, кто был там и остался с этой раной, и всем, кого там не было, но кто разделяет эту боль", — говорит Слава.
Сегодня ему 33 года, он репатриировался из Белоруссии с родителями в 1994 году, женат, отец четырех детей. К октябрю 2023 года Слава уже восемь лет служил во входящем в состав ЯСАМа подразделении "Йоав" — своего рода "спецназа в спецназе", созданного для борьбы с бедуинской преступностью на юге страны. Питкевич начинает книгу с подробного рассказа о своей жизни, о том, как оказался в ЯСАМе, как получил звание старшего сержанта – а с учетом того, чем занимается его отряд "Йоав", там никому просто так дополнительные лычки на погоны не вешают. И, наконец, Слава доходит до рассказа о том, с чего для него начался длившийся дольше века день 7 октября.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
"Я как раз пришел домой после ночной смены, когда зазвучали сирены, и вскоре последовал вызов в подразделение. Через несколько минут после прибытия мы выехали в указанный квадрат. Первым местом, где оказались, был Офаким, дом Рахели Эдри. Но там уже находились силы полиции и армии, так что надолго мы не задержались и двинулись в Реим, где срочно требовалось подкрепление, – вспоминает в книге Питкевич, вольно или невольно подтверждая тот факт, что в первые часы после вторжения ХАМАСа армия как таковая практически бездействовала, а террористов сдерживали, главным образом, силы полиции и подтянувшиеся с разных концов страны добровольцы. То, что многие из них были солдатами и офицерами запаса, ничего не меняло, поскольку действовали они сами по себе, вне своих подразделений.
"У перекрестка Реим завязалась особо ожесточенная перестрелка. Из-за того, что несколько боевиков с РПГ-7 обстреливали каждую машину, мы обошли перекресток и вышли на шоссе 232. Район высохшего устья реки был заполнен десятками тел, автомобили изрешечены пулями, стекла выбиты, кровь была на машинах и просто темными пятнами на дороге. В тот момент я понял, что мы находимся не на месте локального теракта, а на самой настоящей войне".
Читайте в тему:
Здесь, на трассе 232, Питкевич и его товарищи приняли долгий и жестокий бой с отрядом террористов "Нухбы". В разгар боя из кустов выбрался какой-то парень и сказал, что в "мигуните" дальше на дороге есть выжившие, которых необходимо спасти. На самом деле, как выясняется, переносных бетонных укрытий в этом районе трассы было два. В том, что располагался южнее, как раз в это время совершил свой подвиг Анер Шапира, подхватывая и выбрасывая назад гранаты террористов до той минуты, пока одна из них не разорвалась у него в руках. Питкевич же со своими ребятами оказался возле второго, северного "мигунита", уничтожив окруживших его боевиков. Уже потом ему пришлось заняться организацией эвакуации выживших и собственными руками выносить из убежища тела погибших.
— Я упомянул в книге имена всех погибших в этом укрытии, чтобы их помнили вечно. Они будут сопровождать меня всю жизнь. Я помню каждого, помню их лица. Я не забуду их. Для меня важно, чтобы семьи прочитали книгу, увидели точку зрения бойца, первого экипажа, прибывшего туда в тот день. Возможно, это прольет дополнительный свет на то, что там произошло, – сказал Слава Питкевич в беседе с журналисткой "Маарива" Иланой Штотланд.
"Мигунит" кажется бесконечно длинным. Едкий запах дыма, каждый вдох скребет горло… Я собираю все силы, и нам удается вытащить живой девушку. Как только она оказывается снаружи, мы усаживаем ее за задней стенкой, как и остальных выживших, чтобы они находились в укрытии, если со стороны кибуца прорвется еще один пикап с хамасовцами", – рассказывает Слава в книге.
А затем следует незабываемая сцена возвращения домой:
"В тот момент душа словно покинула меня, я чувствовал пустоту, не мог ни с кем говорить. Жена подбежала, чтобы меня обнять, но я попросил не прикасаться ко мне, и чтобы дети меня не трогали. Я весь был в крови, копоти, порохе и не только…"
Но, как выяснилось, самое страшное — то, что называется ПСТР, посттравматическим синдромом началось позже.
"Дома было еще тяжелее, – продолжается рассказ автор книги. – Там мне уже не нужно было прятаться за маской. Все мое отчаяние, все пережитое выплескивалось перед женой и детьми. Жена пыталась поговорить, приласкать, понять, но большую часть времени натыкалась на каменную стену. Дети это чувствовали, особенно старшие. Они понимали, что во мне что-то изменилось. Любая мелочь выводила из равновесия — громкий шум, упавшая игрушка, внезапный плач…
Поздно вечером я сидел один в гостиной. В доме было тихо, жена уже спала. Я смотрел на старую фотографию подразделения, где мы все, молодые, уставшие и еще живые. Улыбаемся. Я посмотрел на себя на том снимке и почувствовал, что это — не я. Тот человек, каким я был раньше, теперь стал для меня совершенно чужим. И я понял, что если не остановлюсь сейчас, то исчезну окончательно".
Питкевич рассказывает, что раньше даже представить не мог, что когда-нибудь напишет книгу. Но психолог и психиатр, не сговариваясь, рекомендовали ему документировать проносящиеся в голове мысли и картины, заверив, что это может помочь осмыслить пережитое и помочь процессу реабилитации. И, просыпаясь, по ночам от кошмаров, Слава стал записывать. Потом эти записи превратились в книгу, ставшую чем-то вроде спасательного круга, даруя надежду на то, что он сможет все это преодолеть.
"Возможно, некоторые описания в книге слишком тяжелые. Но я подумал: если расскажу, что там произошло, до мельчайших деталей, это сможет помочь тем, у кого пазл все еще не сложился. После 7 октября ты еще долго до конца не понимаешь, что с тобой происходит, тело и психика еще не осознают этого. Но постепенно это начинает приходить. Появляются вспышки гнева, паника и многие другие вещи, которые раньше тебе были не ведомы. Я сам начал реабилитацию лишь спустя полтора года и все еще нахожусь в этом процессе. Чудес, увы, не бывает. Посттравма остается с тобой на всю жизнь, вопрос в том, как ты с ней справляешься. В книге я описываю эту борьбу во всех подробностях — в надежде, что хоть что-то из этого сможет помочь другим. Кто знает, может быть, в конечном счете эта книга кому-то подарит надежду и кого-то спасет".
* * *
Несколькими неделями ранее в книжных магазинах появилась книга бывшего заложника Максима Харкина "Выходя на свет. Дневник пленного офицера, хранившего тайну".
Харкин действительно был офицером запаса вспомогательных частей ЦАХАЛа и именно эту тайну сумел сохранить, выбросив офицерское удостоверение в момент, когда его брали в плен 7 октября 2023 года на фестивале "Нова". Не менее тщательно на протяжении всего времени пребывания в плену эту тайну хранили и в ЦАХАЛе, прекрасно понимая, что если она раскроется, то мгновенно повысит его "цену" в глазах ХАМАСа и может привести к резкому ужесточению условий его содержания.
Максим Харкин стал еще одним бывшим пленником, решившим опубликовать книгу своих воспоминаний. Думается, такие книги рано или поздно напишут все бывшие заложники, сумевшие выжить в устроенном им аду, и они приобретут силу неопровержимых документальных свидетельств. А в том, что это был именно ад, сомнений после прочтения книги Максима, как и книг других заложников, не остается.
Харкин содержался в темном туннеле вместе с еще пятью заложниками — Баром Куперштейном, Сегевом Хальфоном, Эльканой Бухбутом, Йосефом Хаимом Оханой и Охадом Бен-Ами. Тому, кто не был в этой ситуации, никогда до конца не понять, что переживают пленники, зная, что тюремщики могут делать с ними все, что угодно — унизить, избить, изнасиловать. Да и хладнокровно убить, если захочется. И все же самой большой пыткой, по словам Максима, были не побои и унижения, а голод, который многократно обострял все остальные чувства и едва не сводил с ума. Пытка голодом заключалась в том, что, сидя неподалеку от своих узников, охранники имели обыкновение наедаться досыта вкусными, ароматно пахнущими блюдами, а им бросали половину питы. Когда у одного из тюремщиков в столкновении с бойцами ЦАХАЛа погиб отец, он пришел в ярость и объявил заложникам, что намерен убить их всех одного за другим. Самое трудное в этом положении было не опуститься до конца, сохранить человеческое достоинство, не перессориться и еще больше сблизиться друг с другом.
"Мы делили то малое, что у нас было, самым справедливым способом, какой только способны придумать, — рассказывает автор книги. — Один отвечал за раздел выданной нам скудной еды на равные порции. Затем другой член группы выбирал, какую из порций получит каждый… Это превращалось в почти ритуальное действо. Тот, кто делил, двигал каждую крошку то направо, то налево в попытке достичь точности до миллиграмма. Наши тюремщики выдали нам пластиковые стаканчики, которые для нас из одноразовых стали вечными. Мы сделали на них ручкой отметки, чтобы отмерять соус или воду так, чтобы каждый получил поровну с другими, по одной и той же линии". Когда пленники заканчивали есть, вспоминает Харкин, они слизывали капли супа, которые попали на поднос при разливе.
Одни из самых интересных глав книги — те, где Харкин рассказывает о своем обращении в ислам.
Уже в первые дни плена террористы начали навязывать им уроки Корана, лекции о жизни пророков и по шариату – исламскому религиозному праву. Более абсурдную ситуацию было трудно придумать: отец у Харкина христианин, мать еврейка, а тут ему предлагают принять ислам, по сути, приставив нож к горлу. Впрочем, если вчитаться, начинаешь понимать, что силой узников к этому не принуждали, предпочитая использовать другие методы.
Так, однажды тюремщики принесли в туннель ноутбук с переводом Корана на русский язык. Прочитав несколько сур, Максим даже решился затеять с ними полемику.
"Здесь четко написано, что нельзя убивать невинных, а 7 октября вы убили множество ни в чем не повинных людей", — сказал он.
"Да, — ответили ему. — Невинных убивать нельзя, но евреи украли у нас нашу землю, а потому их можно убивать до тех пор, пока они ее нам не вернут!"
Максим утверждает в книге, что всячески тянул с ответом, готов ли обратиться в ислам. Но охранники давили, он чувствовал, что находится на последней грани душевного и физического истощения, и в мае 2025 года из прагматических соображений заявил, что готов принять ислам. В отличие от гиюра, это оказалось совсем несложно: достаточно было произнести "шахаду", то есть формулу "Нет Бога кроме Аллаха, и Мохаммед — пророк его".
"В глубине души я знал, что не предаю свою религию и свою веру, потому что главное — это то, что у меня в сердце", — говорится в книге.
Зато выгоды такого шага были очевидны. Тюремщики засняли на видео, как Максим произносит "шахаду", а когда он закончил, поздравили его с приобщением к "истинной вере". Теперь его пять раз в день приглашали молиться вместе с другими правоверными. Он и в самом деле молился, но не Аллаху, а Тому, кого называл Богом, и в этих молитвах просил спасения для себя и всех солдат ЦАХАЛа. Молитва проходила в комнате, где был включен телевизор, и это позволяло Максиму быть в курсе новостей. Кроме того, комнату наполнял запах готовящейся еды, из которой иногда ему тоже кое-что перепадало, порой даже остатки пахлавы. Наконец, теперь он знал, что тюремщики считают его в какой-то мере своим, а значит, если все же получат приказ убить его, то хотя бы задумаются прежде, чем его выполнить.
Безусловно, никто не вправе осуждать Максима за это решение, тем более, что, судя по всему, религия всегда была для него чем-то условным, и он многократно подчеркивает, что это был притворный, вынужденный и, безусловно, временный шаг. Это прекрасно понимали и его тюремщики. Некоторые говорили ему: "Когда ты выйдешь, то наверняка вернешься в иудаизм".
— Я ни на секунду не боялся, что стану мусульманином, напротив, — сказал Максим осуществившей литературную запись его книги Рут Эфрони. — Неважно, на каком языке, каков текст молитвы. Ведь я обращаюсь к Тому, в Кого верю всем сердцем.
Книга Максима особо ценна как свидетельство — свидетельство перед Богом, и перед людьми.
***
Стоит вспомнить, что о своем обращении в ислам во время пребывания в плену заявили и некоторые другие заложники. Но, к примеру, тот же Эли Шараби наотрез отказался от такого предложения. Если же обратиться к давней и недавней истории, то предложения к пленникам обратиться в ислам арабы делали всегда. Так, попавший в плен в дни Войны Судного дня Натан Маргалит рассказал, как на очередном допросе следователь заявил ему, что он должен обратиться в ислам, сунул ему под нос Коран, велел положить на него правую руку и повторять за ним "шахаду". Маргалит отказался. "У вас так много мусульман, зачем вам нужен еще и я?" — сказал он. В ответ следователь заявил, что в таком случае завтра в шесть часов утра он будет казнен. Маргалита снова бросили в камеру, и следующие часы превратились в мучительное ожидание смерти. Но час проходил за часом, день за днем, а угроза следователя так и осталась угрозой…
"Новости недели"
