Зачем в дни Суккота крыша должна быть ненадежной
Меня пригласили на Суккот в очень богатую семью. Конверт был такой плотный, что, если бы его положили на крышу сукки, дождь не прошел бы. А это уже нарушение традиции.
Я, честно говоря, нечасто получаю приглашения. Моя почта обычно состоит из счетов, уведомлений, рекламных листков и модных каталогов, которые приходят на имя моей бывшей.
“Будем счастливы видеть вас в нашей сукке с 19:30 до 20:00. Просьба не опаздывать”.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Я обрадовался. С пионерского лагеря люблю сидеть в шалаше. Особенно когда он чужой и после ужина не надо мыть посуду.
Я вообще предпочитаю чужие дома своим. В чужих домах меньше моих проблем. Правда, там больше чужих проблем, но чужие проблемы всегда лучше своих и гораздо интереснее.
У ворот верзила-охранник нашел мое имя в списке, потом с удивлением посмотрел на мою одежду. Я уже хотел объяснить, что брюки у меня есть и получше, но меня и так пропустили.
Гостей запускали партиями.
Мы прошли мимо бассейна, второго бассейна и небольшого пруда, в котором плавали золотые карпы. Я спросил, почему карпы не на сковородке. Мне объяснили, что у каждого здесь свое место. Я решил не уточнять, где мое.
Чтобы добраться до сукки, мы прошли мимо теннисного корта, конюшни и псарни. Лошади проводили нас равнодушно. Собаки залаяли. Мне стало приятно, что хоть кто-то обратил на меня внимание.
Сукка была в десять раз больше моей квартиры. По дороге к столу я дважды хотел спросить, скоро ли мы придем.
У моей квартиры есть один недостаток: она моя. Поэтому, когда соседи сверху шумят по ночам, переезжать приходится мне. Пока я переселился в другую комнату, но они, судя по звукам, тоже не сидят на месте.
Крыша сукки, как положено, была из веток. Между ними поблескивали камни, которые я принял за стразы. Мне шепнули, что это настоящие бриллианты. Я поднял голову к звездам, но увидел камеру. Звезды, конечно, все видят, но драгоценности им не доверишь.
На столе было столько серебра, что я стал беспокоиться. Я вообще беспокоюсь за все: за деньги, за людей, и особенно за глобальное потепление. Если так пойдет дальше, жить в шалаше станет невозможно. Особенно тем, у кого нет кондиционера.
У входа в сукку нас встретил хозяин. Кто-то показал на меня пальцем и что-то шепнул ему. Хозяин переменился в лице, уважительно пожал мне руку и сказал, что давно хотел познакомиться.
Я тоже давно хотел познакомиться с человеком, за которого он меня принял, но постеснялся спросить его имя.
Нам подали ужин. Одно из блюд, объяснила хозяйка, символизировало скудную пищу наших предков во время странствий. Я попросил добавки. Не каждый день угощают черной икрой из специально выведенной для этого случая кошерной рыбы.
В пустыне, по-видимому, неплохо готовили. Я всегда подозревал, что наши предки страдали не столько от голода, сколько от отсутствия хороших ресторанов. Это, вероятно, и было главной причиной сорока лет странствий. Они просто искали приличное место, где можно поесть.
Младший сын хозяина спросил:
— Почему мы едим здесь, если в доме есть столовая?
— Потому что человек должен помнить: у него нет ничего постоянного, — ответил отец семейства, судя по количеству охраны и камер уже принявший меры предосторожности.
Мальчик оглянулся на особняк.
— Даже дома?
— Ешь суп.
Я подумал, что “ешь суп” — лучший ответ на все философские вопросы, какие я когда-либо слышал. Особенно здесь: стоило заглянуть в тарелку, и вопрос о смысле жизни уступал место более насущному — почему так мало супа.
Во время ужина хозяин рассказал, сколько трудностей пришлось преодолеть ради праздника. Плотники ошиблись с размерами, дизайнер предложил не тот оттенок дерева, доставку веток задержали на три часа. Я почувствовал себя неловко: до сих пор я полагал, что исход из Египта был тяжелее.
Потом начался дождь. Несколько капель прошли сквозь крышу и упали на скатерть. Дети засмеялись. Я тоже поднял лицо: впервые за вечер мне захотелось просто сидеть и слушать.
В Израиле летом и ранней осенью дождя нет. За пять месяцев я успел забыть, как он звучит, и теперь первые капли показались мне чем-то волшебным. Я даже подумал, что дождь был запланирован как часть мероприятия. Но, судя по лицу хозяина сукки, этот пункт в договор с небом не входил.
Как правило, я слушаю не дождь, а новости. Плохие новости сообщают сразу. Хорошие — после слов “казалось бы”: “Казалось бы, все обошлось… ” А потом идет “однако…” — и ты понимаешь, что хорошие новости были только при Сталине.
Жена рассказывает мне истории. Она умеет начать с того, что в магазине не было кинзы и поэтому пришлось взять петрушку. Я сочувственно киваю. Потом она говорит: “Ты меня вообще слушаешь?” Я отвечаю: “Конечно”. А потом оказывается, за время, пока я кивал, мы успели обсудить развод и сумму алиментов.
А дождь — другое дело. Он не требует ответа, не подводит итогов и даже не пытается быть хорошей новостью. Просто идет. Пожалуй, из всех, кого я знаю, это самый приятный собеседник.
Хозяин нажал кнопку, и над суккой бесшумно выдвинулся прозрачный навес. Дождь перестал попадать на стол. Тут же возник вопрос, остается ли сукка суккой, если закрыть ее от неба. Хозяин позвонил раввину.
У меня тоже накопилось немало вопросов, но раввина у меня нет. Есть психолог, но она после шести не отвечает: домой возвращается ее муж, и ей не до меня.
Пока он выяснял, сколько навеса допустимо над шалашом, младший сын вышел из-за стола. Он встал под дерево и с восторгом смотрел сквозь ветки на небо.
— Вернись! — позвал отец. — Промокнешь!
Мальчик даже не повернул голову на крик. Он стоял в саду под деревом, смотрел, как дождь стекает с листьев, и улыбался. Дерево укрывало его примерно так же, как сукка до появления навеса. По временам он протягивал ладонь за крупной каплей, промахивался и смеялся.
Отец снова позвал его под крышу. Мальчик ответил: “Я под крышей”. И показал на ветки.
Кажется, из всех нас он один понял, зачем в этот вечер крыша должна быть ненадежной.
Телеграм-канал автора — t.me/ramiyudovin
