Как Парижский эдикт 614 года изменил судьбу eвpeeв Франкского королевства, став важной вехой в истории средневекового антисемитизма
Лилиана БЛУШТЕЙН
ЗОЛОТО, ШЕЛК И СЕКРЕТНАЯ ДИПЛОМАТИЯ
Вилла Паризиаки (будущий Париж), 611 год. До объединения королевства еще два года, но в приемной зале короля Нейстрии Хлотаря II уже кипит работа.
За тяжелым дубовым столом, заваленным пергаментами и взвешенными слитками серебра, стоят двое мужчин в добротных восточных одеяниях. Это Исаак и его племянник Соломон — иудейские купцы и доверенные порученцы короны из Марселя. В их ведении — торговые караваны, идущие через весь Средиземноморский бассейн.
— Прими, государь, дань и дары от общин Юга, — Исаак склоняет голову, пока его спутник раскладывает на бархате тончайший византийский шелк, драгоценные специи и мешочки с золотыми солидами свежей чеканки. — Твоя доля от таможенных пошлин Лиона и Марселя, как и было условлено.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Хлотарь II, еще молодой, но уже умудренный жестокой борьбой за выживание, лениво перебирает пальцами тяжелые золотые монеты. Ему нужны эти деньги. Война против кузенов из Австразии и Бургундии требует постоянного найма воинов, подкупа графов и снабжения армии.
— Серебро хорошей пробы, Исаак, — ворчит король, поднимая взгляд на купца. — Но меня больше интересует не золото. Что слышно из Константинополя? Удалось ли передать мое послание императорскому двору?
— Все исполнено, мой государь, — тихо отвечает Исаак, подступая ближе. — Мои братья по вере в Равенне и Константинополе обеспечили тайную передачу грамот. Императорский чиновник получил твое письмо лично в руки. Ответные вести уже в пути с нашим следующим караваном.
Король удовлетворенно кивает. В эпоху, когда официальные франкские послы часто погибали на дорогах или попадали в плен к вражеским франкским правителям, именно международные сети еврейских купцов — радонитов — служили для Хлотаря надежной «дипломатической почтой» и разведкой. Они доставляли редкие лекарства, ценные ткани, занимались сбором налогов на дальних переправах и выполняли деликатные поручения короны.
Но в углу залы за этой ценой и прагматичной сделкой хмуро наблюдают епископы. Для них эти купцы — не ценные дипломаты и финансисты, а «иноверцы, имеющие недопустимое влияние на государя».
Пройдет всего три года. Хлотарь одержит победу, объединит франков и, уступая давлению тех самых епископов из угла залы, поставит подпись под Парижским эдиктом — фактически перечеркнув многолетнее сотрудничество и лишив Исаака и его собратьев права служить короне.
ЖИДОЕДСКИЙ ЭДИКТ
18 октября 614 года во Франкском королевстве произошел поворотный момент. Король Хлотарь II, едва успев объединить разрозненные земли Меровингов после десятилетий кровавых междоусобиц, обнародовал документ, вошедший в историю как Парижский эдикт (лат. Edictum Chlotacharii).
Многие историки называют этот эдикт "ранней франкской Магной Картой" — он существенно ограничил королевскую власть в пользу местной знати и церкви. Однако для иудейского населения Франкского государства этот документ стал сигналом к началу эпохи системных ограничений и дискриминации.
Чтобы понять мотивы Хлотаря II, необходимо взглянуть на путь, который он прошел до 614 года. Вступив на престол еще младенцем под опекой своей матери, жестокой королевы Фредегонды, Хлотарь долгое время правил лишь небольшой частью франкских земель.
Лишь в 613 году, свергнув и жестко казнив свою давнюю соперницу — престарелую королеву Брунгильду, — Хлотарь II объединил Нейстрию, Австразию и Бургундию. Однако за военную и политическую поддержку ему пришлось расплачиваться с епископами и крупной аристократией.
Сразу после церковного Собора в Париже Хлотарь II издал эдикт из 24 статей, призванный восстановить порядок в разрушенном гражданскими войнами государстве. Но чтобы угодить католическому духовенству, король принес в жертву права религиозных меньшинств.
Наиболее жесткие статьи Парижского эдикта напрямую затронули юридический и социальный статус еврейских общин.
Ограничения эдикта 614 года:
Запрет на государственную и военную службу: Евреям категорически запрещалось занимать любые административные, судебные или военные должности во франкской администрации. Ранее многие иудеи служили сборщиками налогов, судьями и королевскими чиновниками.
Единственным способом сохранить государственную должность для иудея стало принятие христианского крещения.
Эдикт запретил евреям выдвигать обвинения против христиан в судах без участия духовных лиц или соблюдения специальных жестких ограничений.
Иудеям запрещалось владеть слугами и рабами христианского вероисповедания, а также пытаться обратить их в свою веру под угрозой суровых наказаний.
Официальное обоснование запрета на госслужбу звучало безапелляционно:
"Ни один еврей не должен требовать власти над христианами, дабы не возникло ситуации, когда иудей управляет последователем Христа".
Парижский эдикт 614 года стал важной вехой в истории средневекового антисемитизма. Поставив вне закона присутствие иудеев в органах власти и военной сфере, документ фактически вытеснил еврейское население из общественно-политической жизни в узкие ниши торговли, ремесел и финансовых операций.
Принятый ради сиюминутного политического компромисса между королем и епископами, документ на века вперед сформировал правовую модель дискриминации меньшинств в средневековой Европе.
ОТ ПРАГМАТИЗМА К ГОНЕНИЯМ
Нельзя сказать, что Хлотарь II был воинствующим антисемитом.
Отношения Меровингов с еврейским населением всегда балансировали между финансовой выгодой и религиозным давлением. Еврейские купцы и финансисты играли ключевую роль в международной торговле и экономике Меровингской Франции, поддерживая связи со Средиземноморьем.
Хлотарь II и его предшественники не брезговали пользоваться финансовыми услугами и связями иудейских общин. Однако политика Хлотаря быстро эволюционировала от прагматизма к открытому ущемлению прав.
Чтобы укрепить легитимность своей династии, Хлотарь сделал ставку на союз с епископатом. Церковные соборы того времени регулярно требовали изоляции евреев, и король охотно превратил эти требования в законы.
Политический вектор, заложенный эдиктом 614 года, проложил дорогу еще более жестким репрессиям.
РАСКОЛОТЫЙ ДОМ И УЛЬТИМАТУМ ДАГОБЕРТА
629 год. Прошло пятнадцать лет с момента издания Парижского эдикта. На престоле Франкского государства — сын Хлотаря II, молодой и амбициозный король Дагоберт I.
Политическая линия, намеченная в 614 году, достигла своего апогея. Дагоберт издает жестокий указ: все иудеи королевства обязаны принять крещение до конца года или покинуть франкские земли.
В старом доме купеческой семьи Исаака в Марселе идет тяжелый разрыв. Сам Исаак — уже седовласый старик, когда-то приносивший дань и тайные вести Хлотарю II, — категорически отказывается предавать веру предков. Вслед за ним готовятся к изгнанию младший сын и дочери. Но старший сын, Шмуэль, принимает иное решение. У него молодая жена, трое маленьких детей и дело всей жизни, которое жалко потерять.
— Ты продаешь свою душу и память отцов за торговые лавки и дом! — с горечью говорит Исаак, собирая сундуки с остатками семейного имущества, большую часть которого корона уже конфисковала в пользу казны.
— Я спасаю твоих внуков от нищеты и скитаний! — тихо отвечает Шмуэль, опуская глаза. — Король дарует крещеным защиту и право остаться.
Спустя неделю Шмуэль принимает крещение под именем Стефан. Его отец и остальные члены семьи покидают Марсель, отправляясь в неизвестность — в соседние вестготские земли и за море, лишившись почти всего состояния, которое Дагоберт I забрал в королевскую сокровищницу для финансирования своих пышных построек и войн.
Однако надежды Стефана на спокойную жизнь быстро рушатся.
Для местных христиан и королевских чиновников он и его дети так и не стали «своими». Соседи с презрением шепчутся за спиной, называя их «neo-christiani» — «новыми христианами». В судах и на рынках чиновники постоянно с подозрением присматриваются к его семье, проверяя, не соблюдают ли они втайне субботу, и при удобном случае ядовито напоминают об «иудейских корнях».
Приняв крещение, Стефан сохранил дом, но навсегда потерял семью и уважение окружающих, став живым символом эпохи, когда политический прагматизм Меровингов окончательно уступил место религиозной нетерпимости.
