В годовщину теракта в редакции парижского журнала "Charlie Hebdo" хочу вспомнить одного из карикатуристов этого издания — моего соплеменника Жоржа Волински. Как и его отец в 1936 году, этот еврей погиб от рук полного ненависти мусульманина…
Лилиана БЛУШТЕЙН
Близкие рассказывают, что накануне Жоржу нездоровилось. Но он твердо решил пойти в редакцию — накопилось десятка два карикатур, которые всенепременно Волински хотел показать главному редактору Стефану Шарбаннье и другим коллегам, как раз работавшим над новым номером самого провокативного журнала Франции.
По дороге родилось еще несколько идей, и едва он сел за свой стол, как принялся воплощать их в жизнь. Но смерть остановила его руку…
Самому заслуженному карикатуристу Франции, единственному из коллег кавалеру Ордена Почетного Легиона, в момент теракта было уже за восемьдесят лет. Среди двенадцати погибших в те кошмарные минуты были и другие художники — Стефан Шарбоннье (известный под псевдонимом Шарб; 47 лет), Жан Кабю (76 лет) и Бернар Верлак (57 лет).
Вдова Волински Марис, известная французская журналистка, написала книгу о знаменитом муже — «Жорж, если бы только знал». В этих мемуарах она отметила, что мужа всю жизнь преследовал призрак отца, умершего, когда Жорж был совсем маленьким.
На самом деле Зигфрид Волински не умер своей смертью. Его, как спустя без малого восемь десятилетий Жоржа, убил араб. И тоже — из ненависти к тем, кто не такой, как ты.
Зигфрид был человеком авантюрным. Отправившись путешествовать по миру из родной Польши (замечу, ныне Волынь принадлежит Украине), он добрался до Туниса. Решил заглянуть в одну из местных синагог — надо же посмотреть, как живут здесь соплеменники, да и помолиться вместе с ними не грех. У входа в синагогу увидел богато одетую девушку — и понял, что пропал.
Родители Лолы Бамберон, владельцы процветающей кондитерской Chez Les Negres и еще нескольких бизнесов, даже слышать не хотели о том, чтобы пустить за порог этого польского босяка — не говоря уж о том, чтобы ответить согласием на его матримональные предложения. Но Лола сделала выбор сама. Однажды, пообщавшись с настойчивым ухажером на улице, она вернулась домой, полная решимости выйти за него замуж.
— Но он же ашкеназ! — ударил кулаком по столу отец. — И нищий к тому же.
— Папа, ты не раз говорил, что нам ближе европейцы, — заметила Лола. — Мы дома разговариваем не по-арабски и даже не на ладино, а по-итальянски и французски. Ашкеназы — европейские евреи. Так чем это плохо?
— Но вы будете жить в нищете! — воскликнул отец.
— Разве ты дашь пропасть любимой дочери? — улыбнулась Лола.
В тот же день Зигфрид был приглашен на семейный ужин.
В дальнейшем Бамберон-старший помог зятю с открытием бизнеса — небольшой фабрики. Дела шли неплохо — заказы на металлические изделия поступали один за другим, — и молодые все реже обращались к родителям жены за финансовой помощью.
В 1934 году родился мальчик, которому дали два имени — Жорж и Давид.
А в 1936-м Зигфрид уволил одного из работников, бездельника и скандалиста, принятого на работу по просьбе кого-то из его уже работавших на фабрике родственников. При этом Волински без обиняков назвал причину изгнания нерадивого рабочего. Возмущенный тем, что какой-то там еврей посмел унизить арабского гегемона, тот ворвался в кабинет хозяина и, выкрикивая проклятия, перерезал ему горло.
Арабские проклятия в последние мгновения жизни услышал и Жорж-Давид…
* * *
Спустя десять лет после гибели Зигфрида, когда мусульмане стали все откровеннее притеснять евреев, семья Бамберон покинула Тунис. К счастью, родители Лолы успели перевести во Францию часть своих накоплений — иначе бы жизнь пришлось начинать с нуля, так как бей Мухаммад VIII аль-Амин, увлекавшийся коллекционированием часов и играми живших при дворце карликов, внял совету своих визирей и подписал указ, запрещающий евреям вывозить за пределы страны деньги, драгоценности и то имущество, что они не могут унести в руках.
Так Жорж стал французом. Но в Африку ему еще раз пришлось вернуться: призванный в армию, он служил в одном из отдаленных гарнизонов в Алжире.
Кто-то из сослуживцев, вернувшись из увольнения, прихватил с собой недавно начавший выходить скандально известный сатирический журнал «Hara-Kiri», среди авторов которого был друг этого молодого офицера — юный Ролан Топор — сын польского еврея, после переезда во Францию ставшего известным скульптором. Волински был так впечатлен рисунками из этого журнала, что за несколько дней нарисовал десятки карикатур. Сослуживец приложил их к письму, отправленному на адрес Топора. Ролан показал рисунки одному из издателей журнала Жоржу Бернье — и вскоре алжирский "дикарь" получил приглашение стать штатным карикатуристом.
Именно на бескомпромиссность "Hara-Kiri" ориентировались создатели "Charlie Hebdo", которые тоже считали, что запретных тем не существует. Однако французская свобода творчества, как мы знаем, далеко не всем оказалась по вкусу…
* * *
Марис и Жорж очень любили проводить отпуск в уютном провансальском городке Горде, прославившемуся после фильма "Хороший год" с участием Рассела Кроу. Это было единственное место в мире, где Волински пытался не думать о политике. И именно в Горде родились десятки его эротических рисунков, которые шли нарасхват в "мужских" журналах.
Именно в одной из художественных галерей Горда я впервые узнала имя этого художника, с которым была знакома вся Франция. Его карикатуры не особо продавались — туристам не по душе обилие текстов на рисунках. Хотя руку мастера могли увидеть все, кто хоть немного разбирается в искусстве карикатуры.
"Charlie Hebdo" я никогда не покупала, а именно в этом журнале Волински в последние годы публиковался чаще всего. Имя его было на слуху, в других изданиях, увидев его рисунки, я отмечала про себя: "Наш человек". Так что можно сказать, что творчество Жоржа-Давида при его жизни прошло мимо меня.
* * *
В 2004 году в связи с проводившейся в первопрестольной выставкой французских карикатуристов Жорж Волински дал интервью радиостанции "Эхо Москвы". Думаю, что фрагменты из этой публикации будут интересны нашим читателям.
"Сколько себя помню, всегда рисовал. Ну, во всяком случае, в 6-7 лет точно. У меня дед был кондитером. И я рисовал на бумаге, которая, в общем-то, была предназначена для того, чтобы упаковывать его пирожные. Но первые профессиональные рисунки мои это то, что я сделал для газеты "Hara-Kiri". Соответственно, это 60-е годы.
Я начинал работать для журнала "Hara-Kiri" больше 40 лет назад, в 1961-м году. Это издание тогда охарактеризовали как глупое, злое и весьма-весьма провокационное. Надо понимать, что это было время де Голля, это была послевоенная Франция, где существовало еще множество табу. Где нельзя было, например, и говорить о контрацепции для женщин. И наш журнал действительно воспринимался как абсолютно провокационный, что приводило к тому, что нас не раз закрывали.
Там были рисунки, которые тогда казались шокирующими. Сегодня это были бы абсолютно нормальные рисунки, потому что изменилось общество. И более того, если мы возьмем юмор, который существует на телевидении или в рекламе, можно прийти к выводу: юмор сегодняшний, наконец, догнал тот юмор, который у нас был еще тогда, в том журнале. Но тогда, да, мы шокировали.
… Я газетный рисовальщик. Прежде чем я вообще стал заниматься комиксом как таковым, рисовал для различных газет, издававшихся на национальном уровне. Я в 70-х годах работал для «Юманите», потом для «Нувель Обсерватер», «Пари Матч» и «Журналь дю Деманш». Как газетный рисовальщик, я, разумеется, обладаю и политическими убеждениями. Я придерживаюсь левых взглядов. Хотя я никогда не был членом компартии. Более того, я был единственным сотрудником в «Юманите», который не состоял в компартии. Поэтому меня относили к категории, которую называли «сочувствующие».
* * *
Однажды у меня был шанс познакомиться с мэтром Волински. Произошло это так.
Одна из опубликованных в "Charlie Hebdo" карикатур была на грани фола — лично я расценила ее как антисемитскую. И решила написать памфлет на эту тему. Но вначале позвонила в редакцию, чтобы узнать точку зрения главреда на такой выпад. Секретарша без проволочек связала меня со Стефаном Шарбаннье, который предложил, когда я буду в Париже, заглянуть на чашку кофе и обсудить любые вопросы. А пока что сказал:
— Конечно, мы никакие не антисемиты, просто для нас нет священных коров. Когда придете к нам, познакомитесь и с вашим соплеменником, старина Жорж будет рад.
Я так и не удосужилась завернуть к редакции "Charlie Hebdo". Желание писать памфлет угасло, а просто так морочить людям голову не хотелось. Да и не была я никогда поклонницей этого издания — поныне считаю, что вкус его издателям и авторам слишком часто изменяет.
Тогда я не задумалась, кто же этот Жорж, с которым хотел познакомить меня Стефан, и не вспомнила, что обратила внимание на его рисунки в Горде.
Это, конечно же, был Жорж Волински, с которым, как я запоздало понимаю, мне и в самом деле было бы о чем поговорить…
