Слишком шумная соседка, которой мне так будет не хватать
Петр ЛЮКИМСОН
"Папа, я приехал, а Циля умерла!" – проговорил мне "в ухо" младший сын, и по его голосу я понял, что он плачет. Будучи в свои восемнадцать лет типичным израильским недорослем, в последний раз он на моей памяти плакал лет в четырнадцать. С тех пор "пробить" его было невозможно, скорее наоборот – меня не раз коробило от его то ли напускной, то ли непритворной бесчувственности и цинизма. Но сейчас он стоял где-то там, у бывшего нашего дома, в котором мы прожили больше двадцати лет, и плакал. Это было настолько явственно, что я почти увидел, как стоит он на улице и размазывает по лицу слезы.
…С Цилей я познакомился летом 1994 года — в тот самый день, когда перевозил вещи на только что купленную нами квартиру на четвертом этаже в старом "амидаровском" доме в квартале Кфар-Шалем, в самом сердце Южного Тель-Авива. Вез меня Ариэль, наш уже бывший сосед, с которым мы успели крепко сдружиться за два года жизни на съемной квартире и с которым продолжаем дружить до сих пор.
— Слушай, — сказал Ариэль, — когда мы только въехали в район, где меня угораздило стать квартировладельцем. – Почему ты не посоветовался со мной, когда делал эту покупку?! И почему не сказал, что хочешь купить квартиру в джунглях?.. Куда ехать дальше?
— Ладно, — сказал Ариэль еще метров через пятьсот. – Я могу понять, что ты решил купить квартиру в джунглях. Но зачем надо было покупать ее в самой чаще джунглей?!
Что именно он имел в виду, я понял, когда мы остановились, и я начал сгружать вещи. У подъезда сидела на стуле непомерно тучная "марокканская" еврейка неопределенного возраста, лузгала семечки и наблюдала за мной с видом разъевшейся пантеры, которая усмотрела новую добычу.
— Ты новый жилец? – спросила она. – С тебя 50 шекелей на ремонт крыши. И не пытайся уехать, не заплатив, а то я вас, "русских", знаю!
— Это тебе вместо "добро пожаловать". Поздравляю с новыми соседями! – сказал за спиной Ариэль.
Толстуха звалась Цилей. Когда выяснилось, что она живет прямо под нами, я мгновенно понял, как Ариэль прав: ничего хорошего с такой соседкой нас на новом месте не ждет.
Худшие мои ожидания оправдались в первую же неделю жизни в новой квартире. То есть в новой, разумеется, только для нас, поскольку большой дом-курятник с выходящими во двор огромными, во всю стену, раздвижными окнами-витринами к нашему новоселью успел отпраздновать тридцатилетие.
В первую же нашу субботу Циля вышла к "витрине" и, задрав голову, начала орать, что наши дети топают так, что у нее голова разламывается, и если они немедленно этого не прекратят, то мы горько пожалеем, что на свет родились. К Циле неожиданно присоединился необычайно зычный мужской голос, называвший нас "маньяками" и прочими нехорошими словами. Признаюсь, я от такого напора несколько растерялся, но жена решила, что надо пойти объясниться, и, прихватив обеих наших дочек, старшей из которой тогда было шесть, а младшей год с небольшим, спустилась на этаж ниже. Мы со старшим десятилетним сыном стали ждать, чем закончится эта "встреча на Эльбе".
Прошло полчаса. Потом час, другой, пошел третий, а жены с дочками все не было. Наконец она явилась, держа в руках огромный поднос, на котором лежала груда аппетитных на вид пирожных.
— Это вам от Цили! – сказала жена.
— Что тебе сказала эта "марокканка"? – спросил я. – Угрожала вызвать полицию? Пусть вызывает!
— Да не марокканка она! – ответила жена. – Их семья приехала из Египта и тридцать лет назад получила квартиру в этом доме. Спустя год умерла ее мать, потом отец, и ей пришлось в одиночку поднимать двух сестер и трех братьев. У всех давно свои семьи, но Циля замуж так и не вышла, живет с младшим братом Меиром, и теперь у нее постоянно торчит куча племянников. По-моему, она совсем неплохая тетка…
С тех пор у нас с Цилей установились странные отношения. Время от времени эта "неплохая тетка" устраивала нам грандиозные скандалы, поскольку ей то и дело казалось, что это именно мы бросаем мусор из окна на улицу, что это мы перетаскиваем со скрежетом мебель из одной комнаты в другую и вообще занимаемся всякими непотребностями. Но каждый скандал неизменно заканчивался распитием чашки кофе, заменявшей Циле трубку мира, а к кофе на подавала пирожные и печенье собственного приготовления, и следует признать, что мало кто мог сравниться с ней по части кулинарии.
Между тем, дела у нас шли хуже некуда. Жена сидела без работы, у меня истек срок получения пособия по безработице, банк завернул выплаты по "машканте", и я понимал, что еще немного – и мне будет не на что купить хлеб и молоко…
И тут нам за неуплату отключили воду и электричество! Узнав об этом, Циля сообщила, что мы пока можем пользоваться ее ванной и туалетом, а затем села на телефон и стала звонить в "Хеврат-хашмаль" и мэрию.
— С кем я говорю, с Гитлером? – орала она в трубку. – А как еще назвать тех, кто в такую жару отключает электричество у еврейской семьи, где трое маленьких детей?! Гитлеры вы и есть!!! Алло, это мэрия? Это я еще не кричу, я пока с тобой пока по-человечески разговариваю… Значит так, тут трое детей, маньяк! И если вы не включите им через час воду, я приеду в вашу контору, и тогда ты узнаешь, как я умею орать. А, ты меня узнал! Да, это Циля Мизрахи из Кфар-Шалема. Так мне приезжать, или ты все понял?
Вечером она сообщила нам, что мы можем покупать в ближайшем суперемаркете в долг – под ее гарантию.
А затем наступила осень. Старшая дочь пошла в первый класс, младшая в ясли, а мы с женой, наконец, нашли работу. Школа, где училась дочь, находилась неподалеку, но встал вопрос, кто может последить за старшей, пока мы вернемся с работы?
— В чем дело?! – сказала Циля. – Пусть после школы заходит ко мне и сидит, сколько вздумается!
С тех пор наша старшая стала часами пропадать в квартире у Цили. Там она лузгала семечки, общалась с цилиными племянниками, смотрела вместе с ней по телеку египетские фильмы и угощалась пирожными. Настал день, когда наша уже семилетняя дочь брезгливо отодвинула от себя чашку с "шоко" и потребовала налить ей "нормальный кофе". Так мы поняли, что Циля превратила ее в кофеманку.
Но жизнь текла своим чередом. Время от времени Циля и Меир продолжали нами возмущаться так, что это было слышно всему району, но при этом Меир зорко следил из окна, чтобы местная шпана не обижала нашего сына, а в цилину квартиру "переселилась" и младшая, которую старшая стала забирать из детского сада.
Признаюсь, со временем стал заглядывать к Циле и я. И впервые обратил внимание на то, что она совсем еще не старая – лет пятьдесят, не больше, и что несмотря на свою полноту она по-своему красива. А в юности, наверное, и вовсе была красавицей.
— Циля, почему ты не вышла замуж? – как-то напрямую спросил я. – Что, не было достойных предложений?!
— Было, да еще сколько! – ответила она. – Если честно, мне по сей день делают предложения. Ходили тут несколько вдовцов и разведенных… Но тогда на мне были братья и сестры, а сейчас, сам видишь, племянники. Да мне это уже и ни к чему.
Племянников у нее было с полтора десятка, и о каждом она знала буквально все. Каждый, как и наши дети, торчал в ее квартире часами, для каждого она была куда ближе родителей. А племянники, в свою очередь, сбрасывали на нее уже своих детей, зная, что лучше Цили за ними никто не присмотрит. Кстати, дверь в ее квартиру никогда не запиралась: достаточно было постучать, и в ответ слышалось раскатистое "патуах" — "открыто", которое Циля произносила, никогда не приподнимая свои телеса с дивана.
В 2000-м году Циля решила в первый и последний раз в жизни поехать за границу – в Египет, предпринять то, что у израильтян называется "тиюль шорашим" — экскурсию по местам детства. Вернулась она куда раньше, чем мы ожидали. Как выяснилось, в Каире Циля забрела в магазин, где покупатели дружно обсуждали какую-то статью в газете и на чем свет крыли евреев – то ли они не знали, что Циля понимает арабский, то ли приняли ее за "свою". И тогда Циля своим зычным голосом стала объяснять присутствующим, какое они все дерьмо, сколь многим обязаны евреям, и вообще, мы их уже не раз били в войнах, и если будет надо, побьем еще раз…
Спасать Цилю из рук разъяренной толпы примчалась полиция. Она же доставила ее к границе и передала в руки наших пограничников – "во избежание последующих провокаций". На границе Цилю встретили, как национальную героиню: каждый просил с ним сфотографироваться, а затем ее на армейском джипе довезли до Эйлата.
Вскоре после этих событий родился наш младший сын, на которого еще в детском саду навесили клеймо "проблемного ребенка". Да он на самом деле был таким почти для всех. Для всех, кроме Цили, у которой к тому времени уже появился целый букет болезней: диабет, сердечная недостаточность, печеночные боли и много чего другого, что не мешало ей по-прежнему окучивать непрестанно пополняющийся табун внучатых племянников.
Наши девочки, уже достаточно взрослые, по привычке время от времени забегали к Циле поболтать, но младший, похоже, стал ее любимцем. Она выслушивала его жалобы на учителей, одноклассников и всех на свете, разрешала ему на весь дом горланить песни в стиле "мизрахи" и предрекала, что его ждет будущее великого певца и артиста – нового Эяля Голана или Моше Переца. Здесь он чувствовал себя не "проблемным", а любимым; здесь ему, что бы он ни сделал и в какую бы новую неприятность ни влип, искренне сочувствовали, а не "пилили", и потому нигде ему не было так хорошо, как у Цили.
Из-за неимоверной полноты и прочих проблем со здоровьем Циле становилось все труднее спускаться с третьего этажа, все покупки она заказывала на дом, а чтобы хотя бы изредка выходить на улицу, завела двух пекинесов, которых назвали Том и Джерри. Впрочем, сын считал этих собак своими и ежедневно их выгуливал, так что в итоге Циля все равно целыми днями сидела дома, а если и спускалась, так только к дверям подъезда. Потом они вместе возвращались в ее квартиру, включали телевизор, лузгали семечки, а весь дом тем временем неумолимо наполнялся ароматом очередного цилиного кулинарного шедевра. А Меир теперь зорко следил из окна за тем, чтобы никто в районе не трогал нашего "мизинчика".
Впрочем, это было излишне: "мизинчик", в отличие от старшего сына, вырос плотью от плоти своего района, чувствовал себя в нем, как рыба в воде, и явно подражал Меиру во всем – в походке, манере разговора и даже в одежде. "Ты бы хоть занялся его воспитанием, а то, похоже, он и вырастет таким же, как Меир!" — сетовала жена, не понимая, что сделать уже ничего нельзя: Меир, работавший в мэрии на уборке мусора, был для сына куда большим авторитетом по жизни, чем я.
Если вы думаете, что столь близкие отношения с нашими детьми мешали Циле и Меиру время от времени обвинять нас во всех грехах и орать, то вы ошибаетесь. Циля упорно отказывалась понять, что в нашем полукартонном доме слышно все, что происходит не только в квартире, расположенной прямо над ее головой, но и во всех остальных квартирах, а потому высказывала претензии по поводу шума даже в те дни, когда мы всей семьей были за границей. Но мы уже так привыкли к ее крику, что каждую перебранку с Цилей воспринимали как своеобразный театр, некую игру, без которой жизнь была бы куда менее интересной.
Впрочем, периодически от нее доставалось и другим жильцам нашего дома. Но когда у кого-то возникала проблема, все почему-то первым делом шли ею делиться именно к ней – Циле. И выходили от нее успокоившимися и чуть ли не просветленными, хотя ничего особенного она, насколько я знаю, не говорила – просто слушала и потчевала своим печеньем.
Когда Циля в первый раз попала в больницу, в доме вдруг стало непривычно тихо. Узнав о случившемся, дети помчались ее навещать и застали Цилю в палате, где сидела толпа племянников и их детей, завалившая стол категорически запрещенными пациентке фруктами и сладостями и, видимо, окончательно доставшая и медперсонал, и ее соседок по палате. Во всяком случае, в палату явился сам главврач отделения и жалостливо попросил семейство Мизрахи распределить визиты так, чтобы в палате одновременно было не больше двух гостей…
Несколько лет назад мы покинули ставшие такими родными "джунгли" и переехали в новую квартиру. Но дети, особенно младший, продолжали время от времени навещать друзей детства и, разумеется, "нашу Цилю". Каждый такой визит становился событием: стол тут же уставлялся печеньем, пирогами и пирожными, варился кофе с кардамоном, и Циля требовала от гостя подробного отчета о том, кто женился, кто с кем встречается, кто у кого родился…
Последний год оказался для нашего младшего сына крайне напряженным: он заканчивал школу и потому сумел выбраться к Циле только недавно.
"Папа, я приехал, а Циля умерла! Еще три месяца назад…" — только и сказал он в трубку сдавленным от сдерживаемых рыданий голосом.
Утешать его мне было нечем. Мне и самому не помешал бы носовой платок…
* * *
За годы жизни в Израиле автору этих строк не раз доводилось выслушивать жалобы "дважды соотечественников" на их "марокканских" соседей, на то и дело возникающие с ними конфликты и дрязги. При этом "марокканцами" наша русскоязычная публика обычно называет скопом всех сефардских евреев, не желая порой даже выяснить, кто они такие на самом деле, и тем более попытаться их понять. Требуя от соседей понимания и терпимости, они нередко сами проявляют нетерпимость, неуважение, а порой и ненависть к незнакомой культуре, и именно отсюда многие их проблемы. Думаю, они сами не понимают, сколько теряют от такого подхода, лишая себя по-настоящему добрых друзей и общения с очень теплыми, участливыми людьми. Во всяком случае, у них в жизни никогда не будет Цили.
Впрочем, наша Циля умерла. И такой, как она, не будет уже никогда.
[nn]
https://www.isrageo.com/2015/01/14/ziliabarkan/
