Памяти Марлена Хуциева
Хуциев близок мне как одному из детей участников войны и как одному из младших братьев шестидесятников. Его фильмы – о них, о наших отцах и старших братьях. Он свел их вместе в «Заставе Ильича», где сын-шестидесятник просит у отца совета, а тот не может ничего посоветовать: он погиб в 21 год, а его сыну — уже 23.
Хуциев потому и обижался, когда его называли шестидесятником, что он был между ними и воевавшими, где-то посередине. И те и другие были героями его фильмов, а такие, как мы, были лишь в эпизоде, но зато в каком эпизоде! Это мои ровесники в финале «Июльского дождя» молча стояли у Большого театра и глазели на обнимавшихся фронтовиков и проходивших мимо детей Оттепели.
Его два великих фильма обозначили водораздел двух времен (вторая половина шестидесятых) – времени Надежды и времени, когда стало «принято совершать друг другу подлости. Потом противники встречаются: Как дела? Эпоха мирного существования».
Времена повторяются, и Хуциев дважды пережил переход от одного времени к другому. В другое переходное время, летом 1993 года мне посчастливилось в течение двух недель находиться рядом с ним на Конституционном совещании в Кремле, на соседних местах, так что я видел его реакцию на происходившее на сцене, мы не раз обменивались репликами. Он мне показался немного наивным идеалистом, но это вызвало у меня не раздражение, а, напротив, восхищение.
В 93-м году уже мало у кого оставались надежды, а он верил в лучшее. «И все-таки я верю» — так назывался неоконченный фильм его учителя Михаила Ромма, доснятый им с Элемом Климовым в безнадежные семидесятые годы. Верил ли он в наступление лучших времен перед уходом, мне не ведомо…
