Дмитрий Быков раскрыл причину своей госпитализации и написал первую колонку "послеболезненного" периода
Писатель Дмитрий Быков рассказал, что попал в больницу из-за отравления. Об этом он сообщил в передаче «Один» в эфире «Эха Москвы».
По его словам, врачи не смогли выяснить, чем именно он отравился, пишет Лента.ру. Быков подчеркнул, что у него не было «никаких ни алкогольных, ни наркотических излишеств». Также он опроверг слухи о диабете и гипертонии.
«Когда человек умирал и не умер — это с одной стороны приятно, но с другой немного разочаровывает», — добавил Быков.
Писатель был госпитализирован 17 апреля. Его самочувствие ухудшилось во время перелета из Екатеринбурга в Уфу, куда он направлялся на лекцию. Публициста погрузили в медикаментозную кому и на следующий день перевезли в Москву. Быков пришел в сознание 21 апреля.
Быков написал колонку о своей болезни, опубликованную в журнале "Русский пионер". Почитаем фрагменты из нее:
"Мне случилось тут недавно попасть в трагикомическую передрягу со здоровьем, гротескную настолько, что истинную ее причину я раскрывать не намерен даже родственникам. Как писал когда-то Лев Аннинский, главная беда русская интеллигента состоит в том, что он беспрерывно повторяет чеховское «их штербе». А штербе никак не может.
Правда, Горький, не любивший Книппершу из-за соперничества с Андреевой, утверждал, что Чехов сказал «Ишь, стерва». Но думаю, он действительно попрощался. И, в отличие от русского интеллигента, действительно ушел. Наша же проблема в том, что мы все никак не штербе. Своего рода еврейский вариант английского прощания. Умер и благополучно ожил Бабченко, слухи о моем смертельном заболевании, разнообразных комах и отеке мозга тоже оказались ничем не подтверждены. Но передряга эта действительно стоила мне трех суток медикаментозного сна, как выяснилось впоследствии, совершенно необязательного. И удивительное дело – первое, что я вспомнил по пробуждении, были стихи Льва Лосева*.
… Не дай Бог тебе жить во времена перемен – часто цитируемое китайское проклятие. Но то китайцы, нам их рецепты не подходят. Не дай Бог тебе жить во времена мертвых штилей, когда затхлость русской жизни доходит до болотной вони, когда на поверхность вылезают худшие качества народа, великого в своем воодушевлении и ужасного в падении и разврате. Он способен на великие свершения именно во времена перемен и на предельное падение и разврат во времена мертвых штилей, когда ничто в природе не колышется. Но вот я думаю: понимал же Лосев все в семьдесят пятом году, когда уехал. Просто в один прекрасный момент от отвращения стало у него зашкаливать. Он однажды признался мне, что легко представлял свои похороны при полном зале Дома литераторов – петербургского, ныне сгоревшего, и эта перспектива так его ужаснула, что на ровном месте, до всяких политических преследований, просто взял да и уехал. Конечно, сначала по еврейской линии, как все тогда, потом переехал к Бродскому в Ардис, поработал там, вскоре написал прекрасную книгу о пользе русской цензуры, точнее, о ее феномене, ее польза понимается в смысле ироническом. Потом сделался дармутским профессором, заведующим кафедрой, вывез мать, которая прожила в Штатах почти до ста, издал шесть книг волшебных стихов, одновременно традиционных и глубоко новаторских (Андрей Синявский даже называл его «последним футуристом», и Лосев этой оценкой весьма гордился). И жил там, не имея никакого отношения к «здесь», все более, по его выражению, достоевскому и монструозному.
И вот я думаю: что же мешает нам скинуть с шеи эту удавку? Под скидыванием удавки я разумею, конечно, не обязательный отъезд, но именно жажду принадлежать большинству. Это большинство сейчас настолько оболванено, грубо, нагло, оно так распоясалось и так презирает все остальное человечество, что находиться рядом с ним, в его рядах – позорно и зловонно. Но мы все чего-то боимся. Нам почему-то кажется, что большинство не может быть неправо, а отдельным германским интеллигентам типа Томаса Манна не повезло с народом, и Тельману с ним не повезло, и Хафнеру. Ведь все уроки даны, извлечены, понятны. Я еще могу понять некоторую часть так называемых творческих людей, которые из дьявольщины надеются извлечь энергетику.
Но дьявол – великий обманщик, и получается у них великий пуфф: зловонное облако, гниль и черепки. Не все можно оправдать именем Родины. Гипноз страшного слова «родина» пора бы уже, кажется, развеять. Человек не выбирает место рождения и ничем не отвечает за него. Всем известна фраза о том, что когда государству надо провернуть очередные темные делишки, оно предпочитает называть себя родиной. Но место рождения – не более, чем область трогательных воспоминаний. Родина не бывает вечно права. Гипноз родины пора сбросить. Огромное количество людей мыслящих, порядочных, честных и свободных, не связывает с этой территорией ничего. Не следует кричать им «валите», потому что где хотим – там и живем, и разделять ценности паханов, орущих громче всех, мы совершенно не обязаны, даже если живем внутри паханата. Слишком интимная близость родины и даже самоотождествление с ней опасны – можно заразиться безвкусием, апологией масштабов, как это случилось с многими большими поэтами, не станем называть их. Ресентимент, конечно, сильное чувство, но Ницше первым написал, что это чувство рабское. Сегодня любить родину, значит ни в коем случае не отождествлять себя с ней, и подавно с властью творящей новые и новые мерзости. И добро бы, это были бы мерзости масштабные, но ведь это кусьба из подворотни.
… Мир велик, есть в нем океаны, пустыни, горы — и обидно всю жизнь просидеть в болоте, наслаждаясь уникальностью его фауны. Надо сделать этот внутренний мысленный шаг, а там пойдет. К свободе, даже внутренней, быстро привыкаешь. Сбросьте же этот ошейник, сколько можно. Нельзя же всегда зависеть от врожденных вещей. Нельзя гордиться ни тем, что ты русский, ни тем, что ты москвич, ни тем, что ты американец, пока лично ты не слетал в космос или не приземлился на Луне. Или написал «Листья травы». Или «Чудесный Десант». Ведь стихи Лосева и были чудесным десантом чрезвычайно нездешнего человека – прочь отсюда. Я вообще завишу только от одной имманентности – от матери. Ее я не могу осуждать ни в чем, но уж тут как хотите – есть предел силам человеческим. И есть у меня сильное подозрение, что все, что мы слышим сегодня, это вопли разъяренной мачехи, а истинная мать нас еще где-то дожидается. И нам ее еще только предстоит обрести.
Чем скорее мы сделаем к ней первый шаг – тем больше она обрадуется".
С Быковым можно спорить, его можно не любить и даже ненавидеть, но однозначно одно: он — несомненно талантлив. Ну а поскольку слухи о его смерти, слава Богу, оказались явно преждевременными, у нас есть возможность пожелать ему рефуа шлема — полного выздоровления — и до 120 в полном здравии и трезвости ума.
ПРИМЕЧАНИЕ
* Лев Владимирович Лосев (настоящая фамилия Лифшиц; 15 июня 1937, Ленинград — 6 мая 2009, Гановер, Нью-Гэмпшир, США) —советский и американский поэт, литературовед и эссеист, педагог. В 1962—1975 годах работал редактором в детском журнале «Костёр», писал пьесы для кукольного театра, стихи для детей. Взял псевдоним «Лосев» (первоначально использовался в форме «Алексей Лосев»), чтобы его не путали с отцом; после эмиграции в США сделал бывший псевдоним своим паспортным именем. Эмигрировал из СССР в США в феврале 1976 года. Много лет, начиная с 1983 года, профессор Дартмутского колледжа Лев Лосев вёл литературную передачу на волнах русской службы «Голоса Америки».
Дмитрий БЫКОВ | "И мы увидели себя: очень много антисемитов…"
