Божий одуванчик с улицы Шенкин
Елена ПЛЕТИНСКАЯ
На тот момент мы жили в стране около двух лет. Я находилась в очередном поиске работы, до нынешнего моего рабочего статуса было еще, мягко говоря, далековато. И мне подкинули в качестве заработка одну милейшую старушку – немецкую еврейку, или, как принято называть уроженцев Германии в Израиле, йеке.
Звали мою подопечную Рейзи. Жила она на известной в Тель-Авиве улице Шенкин. С тех самых пор эта улица стала для меня неким символом, отправной точкой моей трудовой деятельности на новой родине.
Седенькая, аккуратная и очень любившая поесть сладкое, которое ей было категорически запрещено по причине диабета, — такой она запомнилась. Я ей искренне сочувствовала. Сама сладкое люблю, и отказывать себе неимоверно сложно. Честно говоря, уже давно перестала это делать.
В первый же мой приход Рейзи с гордостью принялась показывать мне книги на немецком языке, занимавшие довольно массивную полку над круглым столом в ее небольшой гостиной. С тех пор это стало ритуалом, и каждый раз я должна была делать вид, что вижу их впервые.
В процессе демонстрации своего книжного богатства она вдруг спохватывалась и начинала ворчать, что я трачу ее драгоценное время, а у нее ко мне множество весьма важных поручений.
Поручения эти состояли в основном из небольших пробежек до соседних магазинчиков, где старушку знали наизусть.
Я покупала какие-то овощи, немного молочки и непременный сильно обожаемый ею лимонный кекс. И не дай бог мне было прикупить помидоров или огурцов хотя бы на полшекеля дороже! Видимо, в ней в такие моменты жизни просыпались и закипали дотошные гены пунктуальной йеке, так как Рейзи вычитывала из моей и без того грошовой зарплатки до агоры за такое непростительное расточительство.
Потом я нарезала салат из только что купленных свежих продуктов, а моя подопечная стояла рядом и методично приговаривала одно и тоже: "Дак, дак!" (тонко, тонко). И если было чуть-чуть толще, бабушка хваталась за крошечную линейку, всегда находившуюся у нее под рукой, и измеряла толщину нарезки овоща. Проделывала она это максимально сосредоточенно, объясняя, что доктор прописал ей особую диету.
Правда, когда я приступала к священнодейскому нарезанию ее обожаемого лимонного кекса, Рейзи вместе с линейкой вдруг технично исчезала у себя в спальне и просила не беспокоить до подачи чая.
При этом кекс покупался ежедневно, диета соблюдалась, по всей видимости, тоже, ежедневно…
По средам Рейзи принимала подруг. Таких же трогательных седовласых дам с аккуратными стрижками и маленькими винтажными сумочками под мышкой. Их собиралось человек примерно 5-6. И тогда я покупала аж два кекса сразу! Моя бабуля неизменно торжественно заявляла собравшимся:
— Ани бэ диета! (Я на диете!)
Все дружно кивали и сообщали ей в ответ то же самое. Через два часа от кексов оставались только крошки, и раздавалось недовольное ворчание моей Рейзи, что подруги слишком много едят, а это очень вредно…
Каждую неделю мы с ней обязательно посещали ее лечащего врача. Рейзи любила с ним побеседовать по душам и пожаловаться на непонятную по ее мнению скрипучесть организма. Доктор уже стоял наизготовку, зная, что визит все равно неизбежен. Но часто ее встречи с врачом носили и строго предметный характер по естественным возрастным причинам. При том, что бабуля была довольно энергична и подвижна для своих немалых лет.
Например, одним прекрасным днем, а я приезжала к ней в основном к обеду по ее же требованию, я захожу в квартиру и вижу свою Рейзи, стоящей на артритных коленках и показывающей озерет байт (помощнице по дому, а попросту уборщице), как правильно надраивать полы!
Поднимали мы ее вдвоем, и это было совсем невесело – дело едва не дошло до вызова скорой помощи. Но зато очередная приходящая к ней "озерет" (они очень часто менялись) теперь уже точно знала, как надо работать.
Я вспоминаю эту женщину с улыбкой и теплотой, несмотря на то что всякое у нас с ней случалось. Здесь об этом писать совсем неинтересно. Довольно часто сильно хотелось хлопнуть дверью, да покрепче и погромче. А один раз я чуть не оттяпала себе палец во время готовки под ее чутким руководством. Шрам об этих днях напоминает об этом до сих пор…
И, тем не менее, мне было с ней интересно! Мы, несмотря на мой совсем уж ничтожный в то время иврит, умудрялись говорить о литературе, в частности о немецкой, но не только. Правда, и тут не обходилось без курьезов.
Я как истинный выкормыш русского языка, да еще и с филологическим образованием наперевес, обзывала немецких и английских писателей и поэтов совершено чудовищным для слуха Рейзи манером. Например, Хайнрих Хайне у меня был конечно Генрих Гейне. В итоге мы с ней сошлись на том, что конечно же в мире существует намного больше писателей, поэтов и героев различных эпосов, чем нам известно. И в какой-то момент Рейзи на полном серьезе предъявила мне претензии, что заставила своего занятого сына искать ей авторов, которых я называла и советовала.
Потом мы, разумеется, разобрались в моем невежественном произношении имен, выяснили, что говорили об одних и тех же людях, и долго смеялись, что абсолютно не мешало бабуле всякий раз упрекать меня в доставленных ее сыну напрасных хлопотах.
Расстались мы замечательно в момент, когда мне наконец-то предложили работу по профессии. Она сфотографировала меня на память, как и всех моих предшественниц, и подарила половину своего любимого лимонного кекса, зачерствевшего с последних посиделок. Я же оставила ей на память книгу Лиона Фейхтвангера на русском языке…
