Жизнь. Трагическая поэма

Как автору удалось поразить еще совсем юную Дину Рубину 

Владимир ПЛЕТИНСКИЙ

Эту трагическую поэму, можно сказать, роман в стихах, сопоставимый с гомеровской "Илиадой" или пушкинским "Евгением Онегиным", я написал давно. Даже очень давно — в те времена, когда был литстудийцем у Дины Рубиной — ей тогда было 26 лет, а мне 20. Но Дина уже была маститой писательницей и гордостью Ташкента, а я — начинающим литератором и головной болью ташкентского комсомола из-за моих антисоветских стишков. Время было застойное, 1980-81 годы, диссидентствующих гнобили, но не особо, а в Узбекистане вообще ограничивались журением да, в худшем случае, изгнанием из редакций.

Стихи Дина явно не любила, предпочитая прозу, но как мэтресса была вынуждена слушать и довольно длинные вирши. Со мной проблем не было — писал я коротко, а в тот период в основном сочинял пародии. И вдруг в один прекрасный день я попросил Рубину впервые позволить мне зачитать полный текст моей новой трагической поэмы. О, ее лицо надо было видеть! Она нервно посмотрела на часы, тяжело вздохнула и обреченно сказала:

— Валяйте…

И я навалял!

Глубоко вздохнув, я торжественно произнес:

— "Жизнь"!

Сделал паузу, во время которой Дина явно подумала, а не стоит ли меня из любимчиков переквалифицировать в плохишей.

— Трагическая поэма! — мрачно добавил я.

Рубина оглядела собравшихся — а в тот день было человек двадцать, и всем хотелось почитать нечто свое. Я чувствовал спиной жгучую ненависть к конкуренту, который явно собрался сожрать все оставшееся время.

— Володя, не томите уже, — прервала театральную паузу Дина, пытаясь мысленно подсчитать, сколько же листов в толстенной пачке, которую держал в руках я, и перевести это в минуты и часы. — Читайте! Только может фрагментарно, а?

— Нет, полностью! — возразил я. — И сейчас же.

Не обращая внимание на заспинное гудение недовольных поэтических масс, я уставился в первый лист.

— Ну, уже! — терпение Дины начало иссякать.

— "Жизнь"! — гордо повторил я. — Трагическая поэма!

— Мы это уже слышали, — сказал кто-то из уже не очень юных литераторов.

Я не удостоил его даже поворотом головы, а поинтересовался, все ли готовы слушать мою поэму, можно сказать, главный труд всей моей предыдущей жизни. После минутной паузы я продекламировал:

— То, сё…

И — всё!

И умолк.

— И — всё? — эхом отозвалась Дина.

— И — всё! — торжественно ответил я. — Поэма завершена.

Такой радостной Дины Рубиной мне не доводилось видеть ни до этой декламации, ни после. Да и публика за спиной грохнула от всей души.

С годами я понял, насколько и в самом деле трагична моя поэма. Но это уже совсем другая история, которую, впрочем, тоже можно уложить в две строчки главного труда моей жизни…