Новые свидетельства о ссыльном коношском (норинском) периоде Иосифа Бродского
Яков ГОЛЬНИК, Гедера, Израиль
На фото: Иосиф Бродский в ссылке
"Какую биографию делают нашему рыжему". (Анна Ахматова о Бродском.)
После суда И.Бродский был этапирован под конвоем, в одном вагоне вместе с заключенными уголовниками, по железной дороге в Архангельск. Путь его в ссылку лежал из "Крестов" через Вологодскую и Архангельскую пересылочные тюрьмы, в последней он находился 25 марта 1964 года и где местом отбытия ссылки был назначен Коношский район. "И в тюремной камере и на пересылках я продолжал писать стихи".
Свое пребывание в Архангельской тюрьме он отметил стихотворением: "Сжимающий пайку изгнанья…"
Коношский район, куда он прибыл из Архангельска, находится на юге Архангельской области. Для отбытия ссылки его направили в деревню Норинская, что в 24 км от райцентра Коноша по автомобильной дороге Коноша — Вельск.
Деревня когда-то была большая, состоящая в основном из рубленных, деревянных домов, теперь она на грани исчезновения. В ней тогда были магазин и почта. Деревня окружена болотами и таежными лесами, богатыми летом грибами и ягодами.
В Норинской Бродский прожил полтора года (с 25 марта 1964 по 4 сентября 1965 года). Его поселили в избу Таисии Ивановны Пестеревой. Изба была старой постройки, в прошлом веке срубил ее прадед Таисии Ивановны и с тех пор ее ни разу не перестраивали. Сейчас на этом доме висит памятная доска. Комната, в которой жил поэт, была маленькая — всего четыре на пять шагов. Стены обиты широкими досками, пол из грубых еловых плах, из мебели только диван и стол. Правда, прожил Бродский здесь всего три дня: март был холодный, а у хозяйки, как на грех, с печкой что-то случилось. Пришлось переселиться в избу напротив, тоже к Пестеревым: Константину Борисовичу и Анастасии Михайловне. У них поэт и прожил 1,5 года.
Об этой жизни Бродский вспоминал: "Я помню как сидел в маленькой избе, глядя через квадратное, размером с иллюминатор, окно на мокрую, топкую дорогу с бродящими по ней курами, наполовину веря тому, что я только что прочел… Я просто отказывался верить, что еще в 1939 году английский поэт сказал: "Время… боготворит язык", а мир остался прежним". ("Поклониться тени").
В этой цитате Бродский говорит также о том, что в ссылке он продолжил изучение английской поэзии, в том числе творчество Уистена Одмена. Английской поэзии он во многом обязан тем, что окончательно сложился как поэт. Это произошло в Норинской. В одном из стихотворений он продолжает о жизни в деревне: "В деревне никто не сходит с ума. По темным полям здесь проходит труд. Вдоль круглых деревьев стоят дома, в которых живут, рожают и мрут. В деревне крепко сожми виски… В деревне никто не сходит с ума. С белой часовни на склоне холма, с белой часовни, аляповат и суров, смотрит в поле Иоанн Богослов. Спускаясь в деревню, посмотришь вниз — пылит почтальон-велосипедист, а ниже шумит река, паром чернеет издалека".
Его зачислили разнорабочим в совхоз "Даниловский": навоз разгребать, камни с полей выкорчевывать, жерди для изгороди заготавливать, с трактористом озимые сеять, зерно лопатить, чтоб не сгорело, картофель сажать и с поля убирать и т.д. В стихотворении поэта, написанном в августе-сентябре 1964 г., когда на севере сеют озимые, упоминается совхозный тракторист Александр Буров, вместе с которым работал Бродский:
А.Буров — тракторист и я,
Сельскохозяйственный рабочий Бродский.
Мы сеяли озимые — шесть га.
Я созерцал лесистые края
И небо с реактивною полоской,
И мой сапог касался рычага.
Топорщилось зерно под бороной,
И двигатель окрестность оглашал.
Пилот меж туч закручивал свой почерк.
Лицом в поля, к движению спиной,
Я сеялку собою укрощал,
Припудренный землицею как Моцарт.
Некоторые старожилы Норинской вспоминали, что из него работник был плохой, иногда прогуливал. В деревне его считали чудаком и работу поручали попроще. За неоднократные прогулы приказом по совхозу "Даниловский" объявлялся выговор и предупреждался, что при повторении подобных случаев будут приняты более строгие меры вплоть до увольнения.
Тот же Буров, о котором говорится в стихотворении, на самом деле Булов Александр Кузьмич, как тогда, так и впоследствии вспоминал, что выработка на тракторе была десять гектаров, а при работе с таким напарником выходило шесть — "соответственно пол зарплаты мне начисляли" и нельзя было получить премию. "И все через него, лентяя. Пока он с Норинской до работы дойдет три километра — опоздает, потом, если сеялку на поле заклинит, от Иосифа пользы никакой. И все время перекурить звал. Мерзнуть будет, лишь бы не вспотеть. Мешки поворочает, сеялку кое-как затарит зерном, а больше ни-ни… С ним с год я всего проработал, да и то старался, если можно было не брать его… Получал Иосиф в совхозе рублей пятнадцать в месяц — за что больше, если не работал?"
У Булова в то же время зарплата была более двухсот. Как видно, материальные стимулы к труду у них были разные, не считая других факторов, таких как городской житель, талант поэта, здоровье и т.д. Тот же Булов иногда снисходил к своему помощнику: "Жаль вообще мужика было. Придет на работу, с собой — три пряника, и вся еда. Брал Иосифа с собой домой, подкармливал. Не пили, нет".
Вспоминал Булов и о том, как к ним домой "…госбезопасность приезжала: мою хозяйку с самого начала предупредили, чтобы я с ним не снюхался. Я и не снюхивался…" О "стихах про меня" Булов услышал от знакомого работника милиции; тот как раз надзирал за ссыльными "на предмет режима".
Своего места в мировой литературе не признает: "Иосиф мне стих не читал, а я не вникал и не вникаю. По мне, чем сюда было высылать, лучше бы сразу за бугор. Там ему место: и душой закрытый, и стихи у него муть какая-то. И которые про меня — тоже. Зря ему Нобелевскую дали. Подозреваю, политика в этом замешана". Булов во всем видел политику. Через несколько лет уехал из совхоза в Коношу и неслучайно устроился водителем в КГБ, где и проработал там одиннадцать лет.
Как видно, Бродский находился под тройным контролем: госбезопасности, милиции и сексотов. Но есть и другое мнения о Бродском бывшего в то время секретарем парткома совхоза Д.Ф.Марышева, а в дальнейшем директором совхоза, который вспоминает: "Мы с ним оказались в одной паре. Женщины затаривали выкопанные трактором клубни в мешки, а мы грузили мешки на тракторную тележку. Беремся вдвоем с Бродским за мешок и забрасываем на тележку. Говорите, был он сердечником? Не знал. При мне Бродский работал на совесть. В редких перерывах курил "Беломор". Работали почти без отдыха. В обед я пошел к своему тезке Пашкову, а Бродского увела к себе Анастасия Пестерева, у которой он жил на квартире в Норинской. После обеда опять кидали тяжелые мешки, и так весь день. Бродский был в осеннем пальто и полуботинках. Я спросил: "Что же не одел фуфайку и сапоги?" Он промолчал. А что тут скажешь, он понимал ведь, что грязная работа предстоит. Видно просто молодая беспечность".
За время ссылки Бродский ни разу не упоминал о своей сердечной болезни и не жаловался; только однажды уже в конце ссылки, когда решался вопрос о его досрочном освобождении, он написал об этом в своем заявлении. Видимо по этой причине, Бродский однажды отказался собирать камни с совхозных полей, за что по представлению руководства совхоза был арестован и осужден на 15 суток. Без согласования с секретарем парткома такие вещи не делаются, но он не интересовался здоровьем И.Бродского, для них он был зэк.
Т.И.Пестерева о своем квартиранте и соседе И.Бродском в беседе с журналистом областной газеты "Правда Севера" говорила: "Худой молвы о себе не оставил. Говорили, что тунеядец он. Да поглядели бы в работе: Иосиф-то с деревенскими мужиками и бабами все делал — жерди для изгороди рубил, навоз на поле возил, камни с полей таскал, картошку садить да убирать помогал. Уставал видимо с непривычки. Я как-то глянула, а у него на руках мозоль на мозоли…
Один раз приходит ко мне с перевязанными ладонями. "Ходил я, — говорит, — жерди заготовлять для изгородей, так содрал до крови". Я посетовала, почему рукавицы у Пестеревых не испросил. Руки к труду, к топору не приспособлены — но, видимо, трудился на совесть, раз до кровавых мозолей…
Обходительный был — верно. Я телятницей работала. Как занемогла, так Иосиф взялся за меня телят пасти… Потом Иосиф на постой в другой дом перебрался. И перво-наперво посадил перед избой черемуху — из лесу принес. Говаривал: "Каждый человек должен за свою жизнь хоть одно дерево посадить, людям на радость".
Все они оценивали Бродского по отношению его к тяжелому физическому крестьянскому труду. Но он для него был вынужденным, подневольным. Они, также как и судья в Питере, не считали поэтическое творчество трудом, заслуживающим внимания.
Все его время и мысли были заняты именно этим трудом, творческим. За время ссылки он написал большое количество стихов, пожалуй, не меньшее, чем до нее. Всем деревенским казалось странным, что он совершенно не интересуется, сколько ему начислят за ту или иную работу, в том числе, сколько заработал на картошке. Сельский труд не был для него средством к существованию, он смотрел на свое пребывание в Норинской как на временное приключение. А все необходимое для жизни ему присылали и привозили родные и приятели из Питера.
По воспоминаниям почтальона М.И.Ждановой писем и посылок получал он много. Анна Ахматова лично собирала посылки для своего молодого друга. Однажды прислала красный шерстяной шарф, который и сейчас хранится в Коношском музее в экспозиции, посвященной Бродскому. Здесь он, будучи городским жителем, впервые в своей жизни соприкоснулся с жизнью в деревне и крестьянским трудом.
Об этой своей жизни он писал: "Если меня на свете что-нибудь действительно выводит из себя, так это то, что в России творится именно с землей, с крестьянами. Меня это буквально сводило с ума! Потому что нам, интеллигентам, что — нам книжку почитать, и обо всем забыл, да? А эти люди лишь на земле живут. У них ничего другого нет. И для них это — настоящее горе. Не только горе — у них и выхода никакого нет… Вот они и пьют, спиваются, дерутся… Мне гораздо лучше было общаться с населением этой деревни, нежели с большинством своих друзей и знакомых в родном городе".
Жители Норинской к нему относились хорошо, а он жил их заботами. Немало стихов он посвятил деревенской жизни. Вот одно из них под названием "Новый кузнец у нас по имени Альгердас":
Пришла весна, наконец в деревне у нас кузнец.
На нем литовский пиджак и армейский кушак.
Новый кузнец у нас по имени Альгердас.
Он в кузнице ест и пьет и подковы кует.
Он носит, увы, кольцо. Но делят усы лицо,
словно военный шрам, пополам, пополам.
Он в кузнице ест и спит. И видит во сне копыт
виноградную гроздь, и видит во сне он гвоздь.
Кузнец, он дружит с огнем. Приятно думать о нем
и смотреть ему в след девушке в двадцать лет!
В мае 1965 г. возле районной библиотеки Бродский случайно познакомился с местным жителем В.Черномордиком. Они разговорились, Черномордик был заместителем директора местного завода. Владимир Михайлович помог ему записаться в библиотеку, так как для этого требовалось поручительство, которое он дал. При разговоре выяснилось, что Черномордик тоже пишет стихи и якобы из-за стихов, по первой версии, он попал на Север.
Будучи в Москве в командировке, он в газете прочитал, что МГУ на Ленинских горах строят студенты, а он знал, что строят заключенные. Написал на эту тему резкое стихотворение, его посчитали крамольным и все закончилось высылкой в Коношу спецпоселенцем.
Коношане к ссыльным относились хорошо, бок о бок с ними жили и работали. Тем более что эти люди способствовали подъему промышленности. Они подружились, так как нашли общие литературные интересы. После возвращения Бродского из ссылки, Черномордик к нему приезжал в Питер. Это старая версия о Черномордике.
Сегодня существует другая, уточненная версия, озвученная Евгением Рейном, другом Бродского. Согласно ей Черномордик, выходец из Одессы, войну прошел в военной разведке: отступал до Сталинграда, наступал до Берлина, звание — капитан. Далее вспоминает Е.Рейн:
"Черномордик участвовал в охране Потсдамской конференции. После разъезда "Большой тройки" он решил вместе с товарищами отдохнуть. С целью отдыха в огромный "хорьх" они запрягли два десятка молодых немок, и таким образом получились бурлаки на Эльбе. Немки тянули "хорьх по Потстдаму, а Черномордик со товарищи специально для них пели про Стеньку Разина и персидскую княжну.
Все, как уверял меня впоследствии Черномордик, были чрезвычайно довольны и не имели друг к другу никаких претензий. И вдруг эта история попала в какую-то английскую газету. Черномордика неохотно судили и дали десятку. После лагеря домой в Одессу он не вернулся. Он стал начальником АХО (Райкомхоза — Я.Г.) Коношского района, заведовал банями и парикмахерскими, был там человек влиятельный и приметный и действительно покровительствовал Бродскому".
Черномордик познакомился с Бродским, переговорил с заведующей библиотекой и книги Иосифу стали выдавать. Первая книга, которую он взял в библиотеке, — сборник персидского поэта Саади. Это он отметил в одном из стихотворений: "Иных уж нет, а те далече как Сади некогда сказал".
Узнав, что Бродский хорошо фотографирует, Черномордик помог ему устроиться на работу разъездным фотографом в Коношский комбинат бытового обслуживания. Заказы на изготовление фотографий приходили и из соседних деревень, куда трудно было добраться. Да и жить ему в Коноше было запрещено, так как это считалось нарушением паспортного режима, поэтому он обязан был добираться на ночевку до Норинской.
Однажды, когда к нему приехали друзья из Питера, он в это время находился в отсидке в Коношской милиции по одной версии якобы за нарушение паспортного режима. Пришлось договариваться с милицией, чтобы его отпустили при условии продления пребывания. Но есть и другие, уточненные версии.
В мае 1965 года И.Бродскому исполнилось 25 лет. В это время Бродский отбывал наказание в камере Коношского РОВД. Посадили Бродского как раз накануне его юбилея, в конце его "сельской работы". До сих пор утверждалось, что Бродскому дали кратковременный отпуск в Ленинград и он опоздал на работу на пару дней.
У Анны Шипуновой, возглавлявшей в то время Коношский райнарсуд есть иная версия: "Мне очень хорошо помнится, что высланный Бродский был осужден за отказ собирать камни с полей совхоза "Даниловский" на 15 суток ареста. Когда Бродский отбывал наказание в камере Коношского РОВД, у него был юбилей. В его адрес поступило 75 поздравительных телеграмм. Мне стало известно об этом от работницы отделения связи, она была народным заседателем в нашем суде. Мы, конечно удивлялись — что это за личность такая? Потом мне стало известно, что к нему на юбилей прибыло из Ленинграда много людей с цветами, подарками. Коллектив поздравляющих направился ко второму секретарю райкома Нефедову — с тем, чтобы он повлиял на суд. Нефедов мне позвонил: "Может освободим его на время, пока люди из Ленинграда здесь? Мы, конечно, вопрос рассмотрели и освободили Бродского насовсем. В камере он больше не появлялся".
Это сейчас от Коноши до Норинской по хорошей дороге рейсовый автобус идет полчаса. А тогда не было ни автобуса, ни асфальтированной дороги и это расстояние приходилось преодолевать, где пешком, где в кузове грузовика, а весной в распутицу только на лошади с телегой. Об этом он в шутку писал: "Дорогу развезло как реку… Дорога как река, зараза… Коню не до ухи под носом. Тем более, хи-хи колесам". Позже из Питера прислали ему гоночный велосипед, на котором он каждый день вынужден ездить в Коношу и обратно, а также выполнять заказы из соседних деревень. Многие свои фотографии Бродский подарил местным жителям, у которых они хранятся и до сих пор помнят его как фотографа.
Попав в Норинскую, Бродский был вырван из привычной для него городской жизни с богемным (литературным) кругом общения. Здесь ничего этого не было, поэтому все свободное от работы время он посвящал поэтическому творчеству и чтению книг, часть из которых он привез с собой в ссылку, что-то привозили и присылали по его просьбе друзья, какие-то книги брал в районной библиотеке. Особой радостью для Иосифа Бродского стали визиты в Норинскую его друзей. Это были известные теперь литераторы Я.Гордин, Е.Рейн, А.Найман, И.Ефимов, И.Мейлах и другие. Приезжали родители, навещала поэта и его любимая девушка — Марина Басманова, которой он за время ссылки посвятил много стихотворений. Вот одно из них "Развивая Крылова": Одна ворона (их была гурьба),… облюбовала маковку столба, другая — белоснежный изолятор. …в глуши не помышляющем о бунте, они расположились над крыльцом, …над сосланным в изгнание певцом, над спутницей его длинноволосой. А те, в обнимку, думая свое, прижавшись, чтобы каждый обогрелся, стоят внизу. Она — на острие, а он — на изолятор загляделся. Одно обоим чудится во мгле, …она все об уколе, об игле… А он — об "изоляции" должно быть.
Михаил Крепс, исследователь поэтического творчества Бродского, пишет:
"Бродский является новатором стиха не только в тематике, но и в ритме, рифмах, в метафорах, в эпитетах, в отказе от стилистически дифференцированного языка поэзии в отличие от языка прозы, и все это новаторство подается в крепкой спайке с содержанием, так что как раз у Бродского содержание и форма становятся равными самому себе…"
О влиянии на творчество Бродского мировой поэзии, Крепс пишет: "Говорить о влияниях на Бродского еще сложнее… Вероятно, именно английская метафизическая традиция 17 века (от Донна до Батлера) наиболее отчетливо слышна в стихах Бродского и настолько нова и оригинальна для русского уха, что воспринимается как отход от русской классической традиции, хотя это никакой не отход, а скорее приход". Но это отдельная тема не для этой статьи.
Живя в Норинской, Иосиф Бродский написал много прекрасных лирических стихов, среди которых: "Стихи на смерть Т.С.Элиота", "Новые стансы в Августе", "К Северному краю", "Дом тучами придавлен до земли", "Колыбельная", "Песня", "В деревне Бог живет не по углам", "Народ" и др. Стихи, увидевшие свет на Севере, вошли в знаменитый сборник "Остановка в пустыне" и "Фонтан". В Норинской делались наброски и фрагменты большой поэмы "Горбунов и Горчаков". Всего здесь им было написано около 180 стихотворений и поэм. Наряду с обширными поэтическими публикациями в эмигрантских изданиях ("Новое русское слово", "Посев", "Грани" и др.), в августе и сентябре 1965 г. в Коношской районной газете "Призыв" были напечатаны два стихотворения Бродского "Трактористы на рассвете" и "Осеннее" ("Обоз"), благодаря которым местные жители смогли узнать о Бродском как о поэте.
Публикации были сделаны с разрешения райкома партии, взявшего на себя ответственность за печатание стихов зэка, не содержащие никакой антисоветской крамолы. Это были первые "взрослые" публикации Бродского в Советском Союзе. До этого в 1962 году в питерском журнале "Костер" были напечатаны первые стихотворения для детей.
Из всех стихотворений, написанных в Норинской ссыльным поэтом, выделяется одно из них своей гражданской направленностью — это "Гимн народу":
Мой народ, не склонивший своей головы,
Мой народ, сохранивший повадку травы:
В смертный час зажимающий зерна в горсти,
Сохранивший способность на северном камне расти.
Мой народ, терпеливый и добрый народ,
Пьющий, песни орущий, вперед
Устремленный, встающий — огромен и прост —
Выше звезд в человеческий рост!
Мой народ, возвышающий лучших сынов,
Осуждающий сам проходимцев своих и лгунов,
Хоронящий в себе свои муки — и твердый в бою,
Говорящий бесстрашно великую правду свою.
Это стихотворение, свою оду русскому народу, Бродский писал в декабре 1964 г., когда еще не было никаких надежд на досрочное освобождение. После возвращения из ссылки в Ленинград, он прочитал его А.А.Ахматовой. Ее это стихотворение просто ошеломило. Ахматова записала в своем дневнике: "Мне он прочел "Гимн народу". Или я ничего не понимаю, или это гениально как стихи, а в смысле пути нравственного это то, о чем говорит Достоевский в "Мертвом доме": ни тени озлобления или высокомерия, бояться которых велит Федор Михайлович".
А.Ахматова выделяла его среди молодых поэтов: "…было много талантливых поэтов среди младшего поколения: лучшим из них был Иосиф Бродский". Известен автограф А.Ахматовой на книге ее стихотворений, подаренной Бродскому: "Иосифу Бродскому, чьи стихи кажутся мне волшебными. Анна Ахматова. 28 декабря 1963, Москва".
За все время ссылки при активном участии Анны Ахматовой, высоко ценившей поэтическое творчество Бродского, велась общественная компания в защиту Бродского. Центральными фигурами в ней были писательницы и публицистки Фрида Вигдорова и Лидия Чуковская. На протяжении полутора лет они неутомимо писали во все партийные инстанции письма в защиту Бродского и привлекали к этому делу влиятельных и авторитетных людей. Письма в защиту Бродского были отправлены Д.Д.Шостаковичем, С.Я.Маршаком, К.И.Чуковским, К.Г.Паустовским, А.Т.Твардовским, Ю.П.Германом.
До настоящего времени считалось аксиомой, что решающим в деле освобождения Бродского стало письмо Н.С.Хрущеву французского коммуниста и писателя Жана-Поля Сартра. Но было и еще более важное письмо — от итальянских коммунистов. В то время европейские коммунисты были очень нужны Кремлю, поэтому Политбюро положительно отреагировало на их ходатайство. Это сыграло свою решающую роль, решением Верховного суда срок ссылки Бродского был сокращен до фактически отбытого, и Бродский оказался на свободе, как он написал в заявлении: "отпустили, отарестовали меня", и вернулся в Ленинград. Все это было организовано, как недавно стало известно, с помощью и при участии Евгения Евтушенко, который в то время был очень влиятельным человеком.
Сразу после освобождения Бродский поехал в Москву, где состоялось его первое знакомство с Е.Евтушенко, который пригласил его вместе с друзьями В.Аксеновым и Е.Рейном в ресторан "Арагви". И после этого еще две недели Бродский и Евтушенко были неразлучны. В октябре 1965 г. Бродский по рекомендации К.Чуковского и Б.Бахтина был принят на работу переводчиком в Ленинградский Группком переводчиков, что позволило в дальнейшем избежать новых обвинений в тунеядстве.
Природа и люди маленькой деревни оказались важной вехой на жизненном пути будущего Нобелевского лауреата. "Те два года, которые я провел в деревне, — самое лучшее, по-моему, время моей жизни", — не раз он говорил своим собеседникам.
Пребывание в северной ссылке во многом определило его жизненную позицию: "Я был тогда городским парнем, и, если бы не эта деревенька, им бы и остался. Возможно, я был бы интеллектуалом, читающим книги — Кафку, Ницше и других, эта деревня дала мне нечто, за что я всегда буду благодарен КГБ, поскольку, когда в шесть часов утра идешь по полю на работу, начинаешь понимать, что в то же самое время идет половина жителей моей страны. И это дает прекрасное ощущение связи с народом. За это я был безумно благодарен — скорее судьбе, чем милиции и службе безопасности. Для меня это был огромный опыт, который в какой-то мере спас меня от судьбы городского парня".
При всех достоинствах деревенской жизни и положительном влиянии ее на судьбу поэта, он мечтал о свободе. Об этом он пишет в стихотворении "Песня о свободе", посвященном Булату Окуджаве:
Ах, свобода, ах, свобода.
Ты — пятое время года.
Ты — листик на ветке ели. Ты — восьмой день недели.
Ах, свобода, ах, свобода.
У меня одна забота:
почему на свете нет завода, где бы делалась свобода?
…Ах, свобода, ах, свобода.
На тебя не наступает мода.
В чем гуляли мы и в чем сидели, мы бы сняли и на тебя одели.
…Ах, свобода, ах, свобода.
У тебя своя погода.
У тебя — капризный климат. Ты наступишь, а тебя не примут.
Так в биографию Иосифа Бродского, наряду с Ленинградом, а в дальнейшем Нью-Йорком, Венецией и другими знаменитыми местами на земле, вписалась маленькая деревенька Норинская. По существу в Норинской завершилось формирование Бродского как наиболее крупного русского поэта второй половины 20 века. Жители Коношского района, где проходила ссылка И.А.Бродского, помнят и чтут его имя. Бродский с каждым годом становится для них все ближе. Коношане бережно относятся ко всему тому, что связано с пребыванием здесь ссыльного поэта.
В 2004 году Коношской центральной районной библиотеке было присвоено имя лауреата Нобелевской премии И.А.Бродского. В 2006 г. библиотека открыла мемориальную комнату Иосифа Бродского, где представлены фотографии, сделанные поэтом во время его ссылки, круг его чтения, книги о нем, воспоминания жителей Норинской и Коноши. Сотрудники библиотеки постарались максимально полно собрать изданные в России книги поэта. Питерский фонд Дмитрия Лихачева привез в Коношу редкие фото Бродского, а Фонд наследия Иосифа Бродского в США подарил библиотеке книги Бродского на английском языке и теплое письмо от руководителя фонда и личного секретаря И.Бродского Энн Шеллберг. Каждый год в день рождения Бродского в библиотеке проводится вечер, на котором читаются произведения поэта и исполняются песни на его стихи.
Есть в Коноше и краеведческий музей, где часть экспозиции посвящена Бродскому. Там хранится красный шерстяной шарф, который Ахматова прислала ссыльному поэту. Власти и общественность Коношского района проявили инициативу по созданию в Коноше музея И.А.Бродского, которую поддержали все районы Архангельской области.
В Коноше с 2009 года стали проводиться международные конференции, посвященные периоду ссылки Бродского и роли этого периода в жизни поэта. Эта роль велика. Последняя конференция прошла в мае с.г.
В январе 2013 года, в 17-ю годовщину его памяти был показан новый документальный фильм "Иосиф Бродский. Норинская. Остановка в пути", созданный творческой группой коношан в рамках проекта "Второй литературный фестиваль имени Иосифа Бродского — 2012", на средства гранта губернатора Архангельской области. Фильм примечателен тем, что в него включены художественные сцены по мотивам воспоминаний современников о Бродском, а также звучат его стихи, положенные на музыку Леонида Марголина в исполнении Олега Митяева. Так Бродский постоянно возвращается к своим землякам и почитателям.
Еженедельник "Секрет"
