ПОВЕСТЬ ИЗРАИЛЬСКОЙ ЖИЗНИ
«Только чрез Иерусалим желаю я возвратиться в Россию».
(Из письма Николая Васильевича Гоголя – Надежде Николаевне Шереметевой. Январь 1843 года)
Изначально 1 апреля праздновалось в нашем подлунном мире как день весеннего равноденствия. Этот день был наполнен шутками, шалостями, прибаутками. А побудительной причиной для рождения розыгрышей послужили капризы природы, не скупящейся на довольно неожиданные перепады погоды: вместо теплого дождичка подчас одаривала обвальным снегопадом.
В начале восемнадцатого века День смеха, или День дураков, как его нередко называли в России, добрался до Москвы. В 1703 году в белокаменной глашатаи призывали на улицах всех желающих сходить «за бесплатно» на «неслыханное представление». Почитателей Мельпомены набилось в театр, как сельдей в бочку. Но когда распахнулся занавес, зрителям вместо языкастых артистов предстало бессловесное полотнище с надписью: «Первый апрель — никому не верь!»
Так в народе родилась предпосылка для сочинения знаменитого присловья «Бесплатных бутербродов не бывает». А у писателей новая тема для своих произведений.
Например, осенью 1825 года А.С.Пушкин писал в письме А.А.Дельвигу:
«Брови царь нахмуря,
Говорил: «Вчера
Повалила буря
Памятник Петра».
Тот перепугался:
«Я не знал! Ужель?»
Царь расхохотался:
«Первый, брат, апрель!»
Ох, «первый, брат, апрель!»
Не соскучишься в день рождения Гоголя. Ни в России, ни в США, ни, тем более, в Израиле.
Итак…
Первого апреля, ровно в 00.21 в Гробнице праотцев – Махпеле появился странный свет, явно неземного происхождения. Он шел наискосок от главного входа к внутреннему залу, и остановился, колеблясь, у металлических дверей с табличкой «Иосиф».
— Началось! — вздохнул арабский смотритель Мустафа, поспешно перебирая четки на коленях.
Он сидел на сборной, с брезентовым покрытием табуретке: затылок прислонен к стене, чтобы охладить воспаленный мозг. И глазами – слева направо – указывал мне на продвижение туманного создания по коридору.
В поведении фантома прослеживалась какая-то осмысленность, напоминающая ту, которую мы замечаем у постоянных посетителей музея: зачастую они сразу же после сдачи в гардероб верхней одежды направляются к определенному экспонату, игнорируя менее для них привлекательные.
Так и это цветовое пятно.
Не заглядывая в залы Авраама, Исаака, Иакова, оно приблизилось к металлическим дверям с табличкой «Иосиф» и, словно слепец, на ощупь прошлось лучистыми пальцами по выгравированным на меди буковкам.
Зрелище вызывало оторопь.
Тут тебе явное нарушение внутреннего распорядка, но не потребуешь у нарушителя предъявить пропуск или откликнуться отзывом на пароль, да и оружием его не пугнуть.
«Стой! Стрелять буду!» — для него не несет никакой угрожающей окраски.
Ну, и стреляй себе на здоровье! Кому от этого хуже будет? Световое пятно не поранишь – не убьешь, а неприятностей от собственной инициативы получишь предостаточно. «За полночное громыханье затвором и порчу воздуха пороховыми газами в святом для трех религий месте – наряд вне очереди, а то и полковая тюрьма!»
Американская скорострельная винтовка М-16 лежала у меня на коленях, рядом с фонарем и репринтовой копией первого издания «Мертвых душ». Поверху обложки, созданной по оригинальному рисунку автора, шло «Похождение Чичикова», ниже, самым крупным шрифтом, «ПОЭМА», еще ниже, мелко, «Н.Гоголя», и завитушки-завитушки с множеством вкрапленных в орнамент черепов. Непроизвольно вспоминалось завещание Гоголя: «Тело мое не погребайте, пока не появятся явные признаки разложения».
Обморочное состояние души. Даже винтовка и та не порываясь кинуться прикладом к плечу. Безмозглая, а ведь тоже с понятием. Не то, что азиатская гадюка, водворенная моим напарником по дежурству Мустафой в прозрачную бутылку из-под кока-колы. Змее пришествие потустороннего духа как раз было по нраву. Она вскидывалась на дне бутылки, пыталась выбраться наружу. Но запечатанное пробкой горлышко не пускало.
Мустафа приструнивал пресмыкающееся животное щелчком ногтя по стеклу. Это, прежде испытанное средство, не помогало: гадюка разорялась пуще, билась, разъяв пасть, о прозрачную преграду. Складывалось впечатление, будто желала сказать нечто важное, доступное, по ее просвещенному мнению и таким недоделам, как мы.
По какой причине недоделам? По той, что ходим на двух ногах, когда правильнее ползать на брюхе. Еще и по другой: едим каждый день, завтрак, обед, ужин, и тщательно пережевываем пищу, когда разумнее ее заглатывать целиком и, забыв о добавке, переваривать на досуге неделю-другую.
Наблюдая за приятельницей-гадюкой, Мустафа воспринял себя толмачом. И минуту спустя приступил к переводу со змеиного: то ли издевался надо мной, то ли доказательно демонстрировал превосходство арабских служителей Махпелы над еврейскими охранниками из Русского батальона.
— Она говорит…
— Кто?
— Змея!
— Почему – она?
— Потому что беременна.
— ?
— Она говорит: «Закройте глаза!»
— Я на службе.
— Она говорит: «Превращения не будет, если не закроете глаза».
— Какого превращения?
— Превращения! «Какого» – она не говорит.
— Сами увидите! — послышалось из бутылки, и на какое-то мгновение почудилось, что змея заговорщицки подмигнула мне.
Я протер глаза: не заснул ли? Помигал себе в лицо походным фонариком, чтобы полностью очухаться. Русское присловье «солдат спит – служба идет» в данный момент не по моему адресу.
Какой сон? Дрожь в коленках, озноб в костях. И дикое любопытство: не иначе, как предстоит встреча с чужеродным разумом. Вот так, без подготовки, без предварительных инструкций. Бац, и ты в дамках – первопроходец! Прикрой зыркалки темными шторками, и быть тебе через мгновение свидетелем чудесного превращения. Чего? А вот это и предстоит разузнать.
— Процесс пошел, — Мустафа толкнул меня локтем в бок, когда я клюнул носом, роняя голову на плечо.
Вздрогнув, я тотчас пришел в себя и давай во все зрение лупить глазелками по световому пятну. Однако… ни пятна, ни приметного следа от него. А у металлической двери в гробницу Иосифа, официального отца Иисуса Христа, стоит человек в поповском облачении – хламиде до пят, в усах и бородке, и крестится-крестится. Справа налево, по православному.
Кто такой? Почему не знаю? Да и как вошел, если все закрыто и везде солдатские патрули?
— Ваши документы? — автоматически произношу, поднимаясь следом за Мустафой с лавочки.
— Нема! — разводит руками молодой человек, и тут я примечаю: правая рука у него укороченная, вернее, отсечена по кисть, из рукава не виднеется, а висит, подобием кобуры от «маузера» над левой коленкой, привязанная к поясному ремню веревкой.
— Как зовут?
— Кличут Хома.
— Ого! О тебе сейчас пишут и пишут.
— Да ну?
— Без «ну»! На, взгляни, — я вытащил из-за пазухи еженедельник «Секрет». Прочел отрывок из передовицы:
— Противоракетная система «Хома», в переводе с иврита «Крепостная стена», более известна как «Хец-2», по-русски «Стрела-2», по-английски «Arrow-2». Так что ли, по-газетному?
— Я по-гоголевски.
— Выходит, Гоголь иврит изучал.
— Шастал в Иерусалим – вот и изучал.
— А ты?
— И я в семинарии.
— Бурсак?
— Богослов.
— Отчего же выглядишь, как дикарь?
— Вы о руке?
— Носишь, как амулет…
— Извиняюсь за показ усеченной длани, но, посудите сами, мне без нее – никак. Она свидетельница.
— Чего?
— Неблагочестивого моего поступка.
— Ага! — сказал Мустафа. — На том свете, значит, наши – арабские – порядки.
— Божьи! — поправил его Хома.
— Вот и я говорю – Божьи, значит, наши, арабские, — удовлетворенно повторил Мустафа. — За воровство руку отрубают.
— И дьявольские, если вы об отсечении неблагочестивой моей длани.
Я посмотрел на Хому, посмотрел на Мустафу, и оба они в длиннополых одеяниях – один в черном, второй в бежевом – показались чуть ли не братьями-близнецами: усатые, бородатые, не различающиеся по росту и комплекции, чего не скажешь о возрасте.
— Воровал? — начал я дознание. И поперхнулся. Дурацким показался мне собственный вопрос, за которым непременно последует дурацкий ответ.
Какой?
— Не воровал я на том свете!
— А на этом? — спохватился я.
— На этом довелось.
— При жизни?
— После смерти не воруют.
— А наказывают?
— Ох, Господи! Нас и при жизни наказывали. Присловье наше бурсачье. «Кожа – наша, воля – ваша: розги казенные, люди наемные – дерите, сколько хотите».
— Ну-ну! — погрозил я автоматом. — Мы тут без телесных извращений. — Докладывай – чей будешь и зачем по ночам шастаешь?
— Возвеселится пьяница о склянице и уповает на нее.
— Юмор?
— Прокимен, глас девятый.
— Не понял.
— В оригинале: «Возвеселится праведник о Господе и уповает на Него».
— Понял.
Я вторично залез за пазуху и вытащил фляжку с коньяком.
— Благодарствую, — сказал Хома. — Выпьем за помин души раба Божия Николая сына Васильича, рожденного с полного согласия родителей именно сегодня, 1 апреля, в День смеха, но много лет назад, когда наша планета была еще для веселия мало оборудована, и этот праздник именовался иначе – День дурака.
— Аминь и лехаим! — откликнулся я, чтобы притушить гневные искры в зрачках непьющего Мустафы, сына непьющего Исы, внука непьющего Мусы, потомка правоверного шейха Хевронского Ибрагима, откупившего у Ефрона Хеттеянина за четыреста сиклей серебра пещеру Махпела, где и похоронил жену свою Сайру…
В Библии (глава 23) он – Авраам, а жена его – Сарра.
Читать далее: номера страниц внизу
