Хаим Нахман Бялик: начало пути
"Вавилонские реки" черты оседлости были чудесными мелкими потоками с небольшими водопадами, пенящимися вокруг преграждавших их устье камней. Их берега возносились вверх и были покрыты густыми лесами. Название городов и местечек звучат для многих из нас, как музыка. Там наши корни, там наши прадеды жили в своем собственном измерении, в своей сказке, отделенные от внешнего мира, в своей Субботе и в своих заполненных заботами нелегких буднях. На ивах, которые росли на берегах лесных потоков, протекающих в этой самой сказке, на тех ивах, которые нельзя было разглядеть в реальности, уже почти два тысячелетия висели арфы…
Пора было эти арфы снять. Уже можно было тронуть их струны. Уже близка была отмена взятого народом на себя обета — не петь песен Сиона в чужом краю. В тот самый момент, когда поэты конца девятнадцатого века по собственной инициативе, ведомые непреодолимой высшей силой, не побоявшись судьбы, не страшась окриков тех, кто по-своему понимал значение слова "традиция", коснулись струн этих незримых арф — именно тогда и распахнулись врата Сиона.
Мальчик, родившийся в 1873 году в деревне Рады в окрестностях Житомира, наверняка прекрасно различал очертания сказочных ивовых деревьев, увешанных арфами. Они его притягивали. Так же, как его притягивали и его друзья — гномы, водившиеся в окрестных лесах. Это были самые настоящие гномы, можете не сомневаться. Если бы вы спросили о них Хаима Нахмана Бялика даже в день его смерти, постигшей его в возрасте 61 года, он ответил бы вам без тени сомнения — да, он играл в детстве в лесу с реальными гномами. Просто его реальность была немного другой, чем у большинства из нас.
Первые шесть лет жизни Хаима Нахмана прошли в настоящей сказке, в деревне, окруженной лесами. Его отец, Ицхак Йосеф Бялик, принадлежал к большой семье лесоторговцев. В Радах он занимался семейным бизнесом.
У Хаима Нахмана был старший брат Шефтель от первого брака отца, а также старшая сестра Хана Йегудит и младший брат Берл (видели ли они тоже гномов? Об этом официальные биографии поэта умалчивают…)
Через двадцать лет он напишет стихотворение под названием "Зефиры":
С птичьим посвистом — маминых уст поцелуй
от ресниц отгоняет виденье ночное.
Я проснулся, и свет в белизне своих струй
мне ударил в лицо необъятной волною.
Лезут сны на карниз, и покуда хранят
тени сладкой дремоты прикрытые веки,
но уже пронеслось ликование дня
по булыжнику улиц в гремящей телеге… […]
(перевод М.Я.)
Когда Хаиму Нахману было семь лет, семья переехала в Житомир — бизнес его отца разорился, и тот вынужден был искать другие способы заработка. Его жена, Дина Прива, собрала их пожитки и, утирая слезы, посадила на повозку детей. Уезжать никто не хотел…
Большая семья в Житомире приняла их дружелюбно. Братья помогли Ицхаку Йосефу открыть магазин. Хаим Нахман пошел учиться в хедер. Он возвращался оттуда с синяками, полученными от меламедов, которые никак не могли втолковать непоседливому мальчику даже алфавит. Гномов нигде поблизости не было…
Когда магазин его отца разорился, дяди Хаима Нахмана развели руками и предложили своему незадачливому брату перебраться в бедный пригород Житомира и открыть там корчму. Тот согласился, особого выбора у него не было. Семья опять переехала. Отныне Ицхак Йосеф сидел в своем пивном заведении за стойкой, погруженный в книги Талмуда, а часто и Каббалы. У него была своя тайна, свое духовное убежище — эти самые книги. Ведь он был отцом Хаима Нахмана. Возможно, в детстве он тоже видел гномов… Когда в пивную заходили крестьяне или извозчики, он поднимал голову от фолианта и наливал посетителям рюмку. Затем опять возвращался в своей мир.
А мальчик пошел в новый хедер, и на этот раз ему повезло. Он попал к известному в городе меламеду раби Меиру, у которого был особый подход к детям. Хаим Нахман не просто быстро усвоил наконец алфавит, но и начал проявлять настоящие задатки гениального ученика. А самое главное — хедер был расположен в лесу! После занятий он возвращался домой через лес. Это был недолгий период возврата к детскому счастью.
Приоткрыто окошко в ночной тишине,
волны ветра чредою заходят ко мне.
Тихо-тихо текут, их шаги не слышны,
будто только вернулись из тайной страны.
Как неслышно порхают, садясь на постель,
будто полные тайной пропавших земель.
Видишь, как их пугает огарок свечи,
как дрожат они, света коснувшись в ночи,
как пускаются дружно они наутек,
если вдруг моя тень в полумраке растет?
Кто они, эти духи без лиц и имен,
из неведомых стран, из неясных времен,
что пришли они выведать здесь в этот час,
оставаясь незримыми, в тайне от нас?
И вообще, где живут они, духи? Секрет.
И бессмыслен вопрос, и неясен ответ… […]
(перевод М.Я.)
Но однажды, вернувшись с учебы, он обнаружил за стойкой мать вместо отца и узнал, что тот заболел. От этой болезни Ицхак Йосеф так и не оправился. После его смерти Дина Прива осталась вдовой с тремя маленькими детьми. И поцелуй маминых уст с первым утренним посвистом птиц удалился для маленького Хаима Нахмана в область воспоминаний, в далекое раннее детство. Его мама больше не могла прокормить их троих. Кроме того, она понимала, что ее Нахмони по-настоящему гениален. Она была уверена, что у него есть все данные для того, чтобы стать большим равом. Нахмони должен получить образование! И мальчика соглашается взять к себе в дом его дед, талмудист Яаков Моше Бялик.
Первым делом Хаим Нахман нашел в доме деда книжный шкаф. Реб Яаков Моше воспитывал внука сурово и почти ничего ему не разрешал. Для мальчика, который не мог справиться со своим живым характером, толкавшим его на разные шалости, за которые ему доставалось от окружающих во всех местах, где он до того жил — от родителей, от меламедов, от дядей и двоюродных братьев, — вдруг попал буквально в ежовые руковицы.
Но внезапно обнаружилось, что читать книги из шкафа дед ему не запрещает! Это было отдушиной, это было спасением. Уже в одиннадцать лет он погружается в книги Мишны, да и каббалистические фолианты у Яакова Моше в шкафу присутствовали.
"— Где душа твоя, сын мой?
— Там, на свете широком, о ангел!
Есть на свете поселок, огражденный лесами…
…………………
В летний полдень, бывало, там резвился ребенок,
Одинокий душою, полный грезы невнятной,
И был я тот ребенок, о ангел…
………………….
…и душа моя тихо в слезе утонула…
— И чрез миг испарилась?
— Нет, упала на Книгу!
Был у деда косматый фолиант обветшалый…
………………….
И душа одиноко в тех безжизненных буквах
Трепетала и билась…
— И она задохнулась?
— Нет, о ангел, запела!"
(перевод Зеэва Жаботинского)
А кроме этого, у него появилась бабушка, жена деда, для которой он стал приемным внуком. И она хранила в своей памяти множество народных сказок, навеянных сюжетами из мидрашей…
После бар-мицвы умного мальчика отправили изучать Гемару в соседнюю деревню к одному из дядей. А когда он вернулся оттуда через несколько месяцев, стало ясно, что учителей больше для него не найти — он и сам уже кого хочешь научит… И Хаим Нахман отправляется в местный бейт-мидраш — продолжать учебу самостоятельно.
Он обнаружил бейт-мидраш пустым. Кроме него самого, здесь иногда появлялся судья-даян, к которому приходили люди за советами. Но чаще Хаим Нахман учился в темном захламленном помещении совершенно один. Иногда он, вместо даяна, помогал людям, которые заглядывали, чтобы спросить о чем-то. Остальное время он сидел за книгами. Куда девалось его непобедимое влечение к шалостям, заставлявшее его еще совсем недавно, не боясь неизбежного наказания, залезать на крышу и кричать "пожар!" — чтобы потом наблюдать с высоты всеобщую суматоху? Куда делся его бунтарский дух? Куда делись гномы, в конце концов?..
В душе его ожила иная любовь, и это была любовь-страдание. Он ясно видел в темноте пустого бейт-мидраша, в его углу, плачущую Шхину. Она плакала от одиночества. Она потеряла свой народ… Это разрывало сердце будущего поэта.
Через полтора десятилетия появится его стихотворение под названием "Последний":
Всех их ветер умчал к свету, солнцу, теплу,
Песня жизни взманила, нова, незнакома;
Я остался один, позабытый, в углу
Опустелого Божьего дома.
И мне чудилась дрожь чьих то крыл в тишине.
Трепет раненых крыл позабытой Святыни,
И я знал: то трепещет она обо мне,
О последнем, единственном сыне…
Всюду изгнана, нет ей угла на земле,
Кроме старой и темной молитвенной школы, —
И забилась сюда, и делил я во мгле
С ней приют невеселый.
И когда, истомив над строками глаза,
Я тянулся к окошку, на свет из темницы, —
Она никла ко мне, и катилась слеза
На святые страницы.
Тихо плакала, тихо ласкалась ко мне,
Словно пряча крылом от какого-то рока:
«Всех их ветер унес, все в иной стороне,
Я одна… одинока…»
И в беззвучном рыданьи, в упреке без слов,
В этой жгучей слезе от незримого взора
Был последний аккорд скорбной песни веков,
И мольба о пощаде, и страх приговора…
(перевод Зеэва Жаботинского)
…"Последний" встает со скамейки бейт-мидраша, разминает мышцы и оглядывается по сторонам. Помещение по-прежнему пусто. А ему пора идти, его уже ждут.
Его ждали в библиотеке новые друзья, с которыми он недавно познакомился. В этом помещении на полках стояли книги авторов Просвещения. В последние месяцы он делил свое время между бейт-мидрашем и этой библиотекой. Он и дальше будет делить свою жизнь между двумя гранями, не отказываясь ни от одной из них, и это станет секретом немыслимого успеха его жизненной миссии.
Один из посетителей собрания молодых сторонников Просвещения показывает ему статью в газете. В ней сказано, что в Воложинской ешиве, наряду с Гемарой, изучают науки и иностранные языки… О том, что это не так, он узнает только потом, уже на месте. А пока что ему нужно, ему просто необходимо уговорить деда-хасида разрешить ему поехать учиться в Воложин к "литвакам"! Ох, и не просто это. Он призывает на помощь посланца Воложинской ешивы, набирающего учеников, который так кстати оказался в эти дни в Житомире. И тот каким-то образом ухитряется убедить старика. Яаков Моше прекрасно видит, что происходит с внуком, и уж конечно, для него "литваки" гораздо предпочтительнее, чем "маскилим".
Хаим Нахман уезжает учиться в Воложин.
Продолжение следует
