Дети избранных, дети советской элиты
В апреле 1975-го, после смерти отца, Алеша просил маму подождать с продажей дачи. Но Римма Александровна объяснила, что дача – это платежи. Самое маленькое 250 рублей в квартал, с учетом газа и электричества. Проще говоря, тысяча рублей в год, или даже чуточку больше. Отец имел некоторые льготы, теперь их нет.
— Сын мой, — сказала она, — ты согласен платить тысячу в год? Ты можешь платить такие деньги? Моей пенсии не хватит.
Алеша был аспирантом второго года.
Довольно скоро – но уже после продажи дачи – Алеша узнал, что не 250 в квартал, а 150. Пятьдесят рублей в месяц. Не дороже, чем за съемную однокомнатную квартиру. Он бы сдюжил. Пара рефератов в месяц для «Вестника радиосвязи» — вот тебе как раз полсотни. Ему на минуту стало противно, что мама его так мелко обманула, но потом он быстро об этом забыл. Потому что надо было выбирать – ссориться с мамой, обвинять ее в мелком жульничестве и в итоге хлопнуть дверью – потому что мама не умела признавать вину – или все-таки дружить, общаться, ходить в гости.
После маминой смерти, когда он разбирал ее бумаги, он вдруг нашел две тысячи рублей старыми, уже недействительными четвертаками. Стянутые резинкой, спрятанные в конверт.
Он сразу вспомнил, как продавали дачу:
«Покупатель — главный режиссер одного московского театра. Главная интеллигентская знаменитость эпохи. Переговоры шли с его супругой. Пятьдесят пять тысяч – заломила Римма Александровна. Сговорились на пятидесяти. В день оформления документов эта мадам, жена режиссера, привезла сорок восемь тысяч. Прикусила губу и сказала, что у них больше нет. Две тысячи недодала, как сказала мама».
И вот перед ним почтовый конверт, и в нем – две тысячи.
«Мамочка! – почти заплакал он. – Неужели?»
Прошло уже почти двадцать лет. Он нашел телефон дочери этого режиссера, позвонил, представился, рассказал, кто он такой, и что у него срочный важный разговор. Она разрешила приехать прямо в тот же день, вечером. Квартира, разумеется, на улице Неждановой. Высокая красивая сравнительно молодая женщина. Зовут Наташенька. Не Наталья и по отчеству, даже не Наташа, а вот именно так.
Маленький гостиный стол был накрыт на две персоны. Чай, конфеты, коньяк. Кажется, в квартире больше никого не было. Он всё рассказал. Она засмеялась и сказала, что тоже нашла в старой сумочке своей мамы две тысячи наличными. Конверт со старыми четвертаками. Возможно, мама Наташеньки обманула своего мужа. Сказала ему, что сговорились не на пятидесяти, а на пятидесяти двух. Две тысячи припрятала. А уже Римма Александровна обманула своего сына, сказав, что покупательница недодала две тысячи.
— Детектив, — сказал Алексей. – Или скорее мелодрама.
— Комедия, — сказала дочь великого режиссера. – Давайте будем считать, что наши мамы это сделали совершенно независимо друг от дружки. Просто отложили, сэкономили эти деньги. На черный день.
Сидя в кресле, она протянула ему руку для поцелуя.
— Ах, — сказал Алексей, подошел к ее ней и встал перед ней на одно колено. – Как вы великодушны!
Поцеловал ей руку. Потом обнял ее ноги, поцеловал ее колени.
— Идите в ту комнату, — сказала она, показывая на дверь. – Я сейчас приду.
Алексей приоткрыл дверь – спальня. Напротив кровати – портрет ее папочки. Фотография примерно метр на семьдесят пять. Кепочка и чубчик, сигарета и трость. Боже. Заниматься любовью на глазах у покойного папы – Алексей знал, что великого режиссера уже нет на свете.
Обернулся.
— Ах, что вы! – вздохнул. — Как можно?
Наташенька опустила руки вдоль тела и попыталась остаться мудрой и чуть циничной:
— Мы с вами взрослые люди, профессор. Кому это помешает?
— Я не профессор, я просто доктор наук. Я не преподаю, у меня нет учеников. Но зато у меня есть любимая жена, она моложе меня на десять лет. Еще у меня любовница на работе. А еще раз в неделю к нам приходит домработница, убирать в квартире. Хорошенькая. А жена как раз уходит по делам. Раз в месяц я хожу в парикмахерскую. Там есть комнатка, где лежат полотенца и простынки… Видите, сколько женщин. Вы не помещаетесь! Хотя вы прекрасны. Но увы. Не обращайте внимания, я просто такое чучело. Прощайте.
Это он сказал в уме, разумеется.
А так – подошел к ней и вздохнул:
— Я бы хотел в вас влюбиться. И чтобы вы полюбили меня. Мы очень похожи. Мы – дети избранных, дети советской элиты. У вас и у меня главный человек в жизни – покойный папа. Поэтому у нас ничего не получится. Жалко. Но увы.
Обнял ее, поцеловал вполне искренне, в щеку, а потом в висок.
Вот, собственно, и всё.
***
Нет, не всё.
Вмешался учитель Игната, писатель Риттер. Он прочитал этот кусок и сказал:
— Помнишь свою сказку про Наташеньку и урода Славика, который сделал её красавицей? Ты там написал, что ее родители очень серьезные товарищи, у папы в сейфе пистолеты, и она застрелила папу с мамой.
Но на самом деле всё не так. Не совсем так.
Папа у неё был не военный, не министр и не гэбист, а знаменитый деятель искусства. Ее папа – тот самый режиссер, который со мной так обошелся в 1987 году. Подло предал, но вместе с тем решающим образом помог. Или наоборот: решающим образом помог, но вместе с тем подло предал. Пистолет ему подарил один знакомый маршал.
Темная история. Наташенька уверяла, что это было вооруженное ограбление квартиры ее отца, знаменитого режиссёра – кстати, украли несколько картин художников тридцатых годов. Она схватила пистолет, чтобы защитить маму с папой, а потом грабители у неё этот пистолет отняли. «Почему на нем только ваши отпечатки?» «Потому что они были в перчатках!» Она получила восемь лет, сидела хорошо, на зоне была в авторитете, и вышла через четыре с половиной года.
Юля была права, когда говорила, что это вранье. Да, это типичная «городская легенда». Но в основе – что-то реальное про дочь режиссера. Или нет? Правду все равно никто не узнает. Остаются украденные у режиссера картины. Несколько картинок — один портрет кисти Алабина, смешные и очень милые, в митрохинском духе, цветные рисунки Колдунова, и две картинки Гиткина. Их потом купила некая Ирина Туманова. У кого? Да какая разница!
Поэтому, — сказал Риттер, — запишем вот так:
***
Сначала мысленная шутливая речь Алёши – о том, что у него любимая жена, а также сотрудница, домработница и парикмахерша. Потом — какой-то серьёзный резон. Вроде «Я уже стар, мне уже поздно начинать любить с начала».
Но все-таки он оказывается в ее постели. Трудно удержаться, когда такая красивая женщина говорит «я сейчас приду», через полминуты возвращается в халате, снимает халат – и вот она сразу совсем голая, но в белых махровых носках.
Потом она лежит, пристроившись головой у него на правом плече.
Он думает: «Господи, ну почему они все это так любят – пристраиваться на плече?».
— У меня был один случайный любовник, — сказала Наташенька. — У него была гениальная фраза: «Машина проехала».
— А?
— Ну лежим мы после всего, ночь, сказать друг другу совершенно нечего, и вдруг фары по потолку, от машины, которая проезжает по двору. Он говорит: «Машина проехала». Вроде ничего не сказал, а какой-то разговор. Ты только знай, что я ни на что не надеюсь.
— Я тоже, — сказал он.
— Понятно.
— А жалко, — сказал Алёша.
— Ну уж прямо.
— Прямо до слёз, – сказал Алёша. – У меня в семье была такая история. Мой папа собрался уходить от мамы. Ушёл. И вернулся, часа через полтора. Эта женщина, любовница в смысле – его не приняла. Папа с мамой потом сидели на диване в обнимку и плакали. Мне лет двенадцать было, или чуть поменьше. Я через коридор услышал, а потом через щелку в двери подглядел, у нас были стеклянные двери с занавесочками. Сидят на диване в обнимку, и плачут. Безнадёга полная. Давай мы с тобой тоже поплачем, а? Вернее, простите, с вами.
Она засмеялась, приподняла голову, посмотрела на него искоса и снизу: ему показалось, что она в самом деле готова заплакать. Снова положила голову на его грудь. Алёша испугался, что сейчас у него по груди потекут её слезы, и не выдержит, и обнимет ее – той же правой рукой, которая сейчас лежала у нее на плече, но обнимет уже по-другому, по родному, нежному и домашнему, — и останется здесь навсегда. Ну, то есть очень надолго, на много лет. На три, пять, восемь…
А почему, собственно, тут надо что-то выдерживать? Может быть, он был бы счастлив здесь, с ней. А кто она такая? Ведь он о ней вообще ничего не знает, даже не знает, сколько ей лет. Но дома – любимая Оля, о которой он тут же предательски вспомнил. А полчаса назад – предательски забыл. Сплошное предательство, и по отношению к Оле, и к этой женщине тоже. Одновременно.
Полная безнадёжность.
В общем, надо вставать и уходить.
В общем, договорились: обе наши мамы – хорошие. А эти деньги не имеют никакого отношения к тому старому дачному делу. Каждая мама зажала две тысячи рублей из своих денег. Большие ли это были деньги тогда? Трудно сказать. Кажется, что да. Но если честно – не очень.
И вообще, что такое – большие деньги?
Бывают разовые большие деньги, а бывают постоянные. Распределенные. Две тысячи рублей в 1975 году – большие деньги? Да, если тебе их подарили, или ты их выиграл в карты, или получил нежданный гонорар – и ты можешь их беззаботно потратить. Тогда большие. А так: годовая зарплата из расчета 160 рублей в месяц. Чепуха.
«И вот за такую малость, — подумал Алеша, — за годовую зарплату младшего научного со степенью, я пожелал человеку смерти. И это сбылось. У кого бы прощения попросить?».
Собрался с духом и рассказал Наташеньке, как он в сердце своем проклял ее родителей и пожелал им скорой и ужасной гибели, и как ему до сих пор стыдно и страшно.
— Ничего, — сказала она. – Прощаю, конечно.
— Спасибо, — он поцеловал ее, слегка обняв за плечи, потому что они уже встали и оделись.
— Я их обожала, — сказала Наташенька. – А они притворялись. Делали вид. Мне было плохо с ними! Но я их не убивала.
— Признайся! – вдруг прошептал он. – Ну, признайся. Расскажи, за что. И, главное, как это было.
— Нет, – она сжала губы и сильно помотала головой. – Нет! Я не убивала. Скорее всего. Мне так кажется. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее стараюсь забыть. А потом вспоминаю снова. И уже ничего не понятно. Совсем. Все уже перепуталось.
— У меня тоже, — сказал Алёша.
***
— Почему она была в носках? – спросил Игнат. — Для сексапильности?
— Не совсем, – сказал Риттер. – У нее некрасивые пальцы ног. Вспоминай, в прологе: «На ней были тонкие парчовые туфли, но размер, наверное, сорок второй. Через парчу проступали некрасивые пальцы». Толстые, короткие и сильно скошенные кнаружи.
— А почему он у вас опять Алёша, а не Алексей, ему же здесь за сорок?
— Потому что он здесь снова маленький, — объяснил Риттер.
Фрагмент из книги "Автопортрет неизвестного"
"Автопортрет неизвестного" — роман Дениса Драгунского. Когда-то в огромной квартире сталинского дома жил академик, потом художник, потом министр, потом его сын — ученый, начальник секретной лаборатории. Теперь эту квартиру купил крупный финансист. Его молодая жена, женщина с амбициями, решила написать роман обо всех этих людях. В сплетении судеб и событий разворачиваются таинственные истории о творчестве и шпионаже, об изменах и незаконных детях, об исчезновениях и возвращениях, и о силе художественного вымысла, который иногда побеждает реальность.
