Фрагмент из подготовленной к печати второй части моих мемуаров – «Колоски памяти»[1]
Перечитал я эти свои записки и подумал: хватит поливать слезами собственную жилетку, вспоминая близких когда-то друзей, бросивших меня по той или иной причине, а то и вовсе без таковой. Ведь осталось-то у меня гораздо больше родных людей, с которыми мы любим друг друга и благодаря кому я продолжаю ценить жизнь и радоваться каждой ее минуте. Лишенный возможности в условиях всеобщего карантина общаться с ними, как прежде, не только по телефону и «Скайпу», я вспомню их всех и напишу о каждом несколько слов в ожидании возобновления наших встреч лицом к лицу. Напишу – и стану перечитывать, как листают альбом с самыми дорогими фотографиями…
Начну, конечно, с семьи.
ОРА
Только что мы с женой отметили годовщину нашего супружества: 23 года назад под открытым небом у входа в «Йешурун» – одну из центральных иерусалимских синагог, в которой мы с Ашером молились до 1990 года, живя неподалеку, – раввины Ицхак Зильбер и Велвл Рапопорт провели церемонию нашего бракосочетания. Помню, как мы сидели с Орой за пиршественным столом в синагогальном зале торжеств: справа от меня располагались Анечка с мужем Амиром и Ашер, а слева от моей новоиспеченной супруги – ее дочка Хая с мужем Мишей и Марик-Меир. За Хаин подол цеплялись трехлетняя Талечка и годовалая Полечка-Пнина.
Приняв к исполнению категорическое требование моей половины не давать ей в моих записках никаких характеристик, высказанное отчасти по свойственной ей скромности, отчасти – из-за невысокого мнения об уровне моей деликатности, отмечу только две Орины особенности, благодаря которым она – самый важный и дорогой для меня человек. Во-первых, за годы, что мы вместе – а это почти четверть века, – она всегда была верным и надежным моим другом, поддерживая меня и в моей литературной деятельности, и просто в физическом существовании, поскольку я уже несколько лет, увы, нуждаюсь в постоянном уходе. Во-вторых, при всех разногласиях, которые естественны для любой супружеской пары, в основных вопросах мы с ней на редкость единодушны: в том, что касается мировоззрения, политических взглядов, отношений с окружающими… Не раз мы с женой ловили себя на том, что в ситуациях, требующих быстрой вербальной реакции, мы реагируем одновременно и не просто одинаково, но и теми же словами, произнося их в один голос. Добавлю еще одно: Ора – первый и благодарный читатель моих писаний, но при этом – жесткий их критик, что, как мне кажется, идет им только на пользу.
АНЕЧКА-ХАНИ
Моя дочка Анечка это свое имя не любит и позволяет так называть себя только родителям, предпочитая не библейский его оригинал – «Хана», а распространенное в Израиле среди светских евреев имя «Хани». Эта солидная дама, которую я, казалось бы, совсем недавно носил на руках, только что в возрасте пятидесяти одного года ушла на пенсию из государственной структуры, работники которой получают на это право после двадцати пяти лет службы. Живет она в поселке к западу от Иерусалима, разведена, воспитывает двух сыновей. В 1982 году, когда я стал постепенно, не насилуя ни себя, ни окружающих, возвращаться к религии, Анечка, которой было тогда тринадцать лет, опасаясь, как я понимаю, моего предполагавшегося ею давления, превентивно взбунтовалась и порвала отношения со мной аж на десять лет. Когда они – по инициативе моего повзрослевшего ребенка – были восстановлены и я стал заново знакомиться со своей дочкой, выяснилось, что она исповедует крайне левые взгляды, заняв позицию на диаметрально противоположном по отношению к отцу и брату фланге политической жизни. С тех пор во время наших встреч мы избегаем дискуссий на острые темы, хотя за прошедшие годы Анечка значительно поправела, став левоцентристкой. Различия в мировоззрении не мешают нам нежно любить друг друга, и я надеюсь, что теперь, уйдя с работы, не оставлявшей ей времени на нормальную семейную жизнь, моя Плюшечка-пенсионерка будет чаще бывать у нас с Орой, с которой у нее сложились теплые родственные отношения.
АНЕЧКИНЫ ДЕТИ – ЭЙЛОНЧИК И ОФЕРЁНОК
Восемнадцатилетний Эйлон – красавец и умница, как, впрочем, и все наши внуки и внучки. Он прекрасно воспитан, и у родителей никогда не было проблем с ним. Во время наших редких и коротких схваток с Анечкой на политическом татами он мудро помалкивает, хотя, как мне кажется, болеет во время них за деда, а не за маму. В августе этого, 2020 года Эйлон начал армейскую службу и проходит сейчас курс молодого бойца в танковых частях.
Если старшего внука я называю иногда кратким именем – Эйлон, иногда – уменьшительным, то его шестнадцатилетнего брата я именую исключительно Оференком. Несмотря на то, что он вырастет, похоже, изрядно долговязым, пока он – мальчишка мальчишкой: рыжий лопоухий шкет, тощий до невозможности, но при этом умудряющийся заниматься спортом.
Во время наших нечастых встреч мы, к сожалению, разговариваем с внуками мало: русского языка они не знают, а мой иврит слишком примитивен, чтобы я смог передать им достаточно сложную мысль. Анечка, конечно, приходит нам на помощь, но серьезного и глубокого общения и мне, и им не хватает, и мы все это чувствуем. Дедушки и бабушки, учите иврит! Внуки и внучки, учите русский!
АШЕР-ИЦХАК И ШАРОН
С этим моим отпрыском у меня практически нет идеологических разногласий. Возвращаясь к религии, я успел прихватить с собой и его, и теперь он носит вязаную кипу (правда, такую крохотную, что я называю ее «пуговицей»), ходит в синагогу и соблюдает самые важные (а может, и вообще все, кто знает?) заповеди Торы. Живет он в Иудее, в поселении Ткоа вблизи Иродиона, и вместе с женой Шарон воспитывает трех очаровательных девчонок. В книге «По собственным следам» и здесь, в «Колосках памяти», я достаточно подробно писал о нем и не буду повторяться; скажу только, что он продолжает работать оперативником в полиции, ловит, в основном, наркодельцов. Тем не менее, при всем мужестве, необходимом в этой профессии, и выдающемся спортивном прошлом (Ашер был чемпионом страны по тхэквондо и трижды занимал пятые места в чемпионатах Европы), он – фантастический паникер, боится заразить меня коронавирусом, а потому не навещает нас и не привозит к нам дочек. Месяца через три после начала вселенского кошмара – пандемии, мы с Орой, отчаявшись ждать от этого сыночка смелого поступка, сами поехали к ним, но он так явно нервничал во время нашего визита, что мы быстро раскланялись и таких внезапных набегов не повторяли.
Мой правый сын и левая дочь обожают друг друга и дарят мне на дни рожденья совместные подарки. К моему юбилею, который на днях тихо прошелестел, как сорвавшийся с ветки осенний лист, они презентовали мне семитомник произведений о Гарри Поттере в переводе Маши Спивак. О нем я давно мечтал, но не решался покупать, душимый жабой жадности. Анечка, которой, по ее словам, надоело наблюдать, с каким отвращением я смотрю на ежегодно преподносимые ими рубашки, с Ориной подачи действительно меня порадовала. «Сколько лет ребенку, которому вы покупаете эти книги?» – спросила дочку продавщица и услышала в ответ: «Семьдесят пять!»…
Лет пять назад в машину, за рулем которой была беременная вторым ребенком моя невестка, врезался автомобиль. Дочка Ашера и Шарон, сидевшая на заднем сиденье, слава Богу, не пострадала, отделался легким испугом и виновник автокатастрофы – молодой араб, не имевший водительских прав, а вот Шарон с тех пор передвигается в инвалидной коляске, лишилась возможности работать и стала домохозяйкой.
НИЛИ-ЭСТЕР, ЯЃАЛИ-ЃАДАСА И АЛЬМА-НОГА
У красавицы-смуглянки Шарон отец – из Марокко, мать – из Йемена. Кровь их девчонок представляет собой взрывчатую смесь, если учесть и то, что в жилах их папы, русского еврея, – четверть чисто русской крови. Все три девицы – писаные красотки; только старшие, восьмилетняя Нили и четырехлетняя Яѓали, – смуглые, как мама, а маленькая, которой еще не исполнился год, – белокожая. Если бы Ашер посоветовался со мной перед тем, как дать имя младшей дочке, я попытался бы отговорить его от намерения назвать ее Альмой. И дело не только в том, что это имя – нееврейское, а у нас принято называть детей именами ушедших близких родственников. Я бы сказал ему, что не смогу произносить это имя, потому что в России его принято давать немецким овчаркам. Но сынок мой решения любого рода принимает самостоятельно, и мне остается только радоваться тому, что хотя бы одно из двух имен нашей малышки – Но́га – еврейское (оно означает «сияние»). Так что я называю ее Ножка.
ХАЯ И МИША
Орина дочка моложе Анечки на два года. О ней и о ее муже Мише Лившице, погибшем в 2006 году в автокатастрофе, я написал в своих мемуарах, здесь же добавлю, что Хая – поистине великая женщина. До сих пор так и не выйдя замуж, она одна поставила на ноги пятерых замечательных детей, достроила дом, выдала замуж старшую дочку и теперь постоянно возится с двумя внуками. Хая не только работает воспитательницей в детском саду, содержа всю семью, но и успевает учиться, сдавая экзамены на получение очередной академической степени по дошкольной педагогике. При этом она поддерживает прекрасную физическую форму, следит за собой, продолжая оставаться такой же красавицей, какой я впервые увидел ее в 1996-м году. Надеюсь, что проклятая пандемия скоро будет побеждена и мы, как и до нее, будем приезжать всей семьей на праздники в Хаин гостеприимный дом в религиозном самарийском поселении Швут-Рахель.
АВИТАЛЬ И КФИР, ЗОЃАР-МИХАЭЛЬ И РУТ-ЭСТЕР
Старшей дочке Хаи и Миши Авиталь, которую я называю уменьшительным именем – Талечка, двадцать шесть лет. У этого очаровательного худенького существа с тоненьким голоском сильный характер, и в общении с сестрами она всегда была доминантной. Но нашлась и на нее управа: двухметровый здоровяк, профессионально занимавшийся единоборствами на мировом уровне и зарабатывающий мастер-классами, которые он проводит в европейских и южноамериканских странах. Талечка и Кфир купили дом неподалеку от мамы, и двухлетний Зоѓар, которого я называю Толстячок, и его полугодовалая сестрица проводят с бабушкой и тетями больше времени, чем с родителями.
ПОЛЕЧКА-ПНИНА
Двадцатичетырехлетняя Полечка, которую папа называл за плаксивость Нюней, мама – Полюликом, а я – Гирькой (каждый раз, беря эту крошку на руки, я удивлялся тому, какая она тяжеленная) и Клубничкой (таким румяным она была ребенком), недаром, как выяснилось, получила свое еврейское имя, означающее «жемчужина». Это очень непростой человечек: створки ее «раковины» постоянно прикрыты, и только со временем окружающие начинают понимать, какое сокровище спрятано внутри. Высокая, статная, знающая себе цену – она поистине украшение семьи.
САРА-РИВКА
Замечательную девицу, которой пошел двадцать третий год, я называю Лисичкой за отдаленное, но явное сходство с этим симпатичным зверьком. Она самая немногословная из сестер, но ее спокойствие кажущееся, ибо это – мина замедленного действия. Пылкость, свойственная ей, только и ждет выхода, и, найдя его, внезапно вырывается наружу, обнаруживая в этой уравновешенной, казалось бы, девчонке нешуточное кипение страстей. Мне казалось, что она выскочит замуж первой, опередив старших сестер, но провидцем я оказался аховым: эта красотка, по которой сохнет немало потенциальных женихов, всецело занята работой и учебой, презрительно отмахиваясь от кандидатур, которые ей предлагают, – ей никто из них не нравится. Я с некоторым страхом ожидаю, когда моя Лисичка наконец влюбится, и заранее сочувствую тому ковбою, которому предстоит укротить эту дикую лошадку.
ИСРАЭЛЬ-БЕНЦИОН
С легкой руки Миши единственный мальчик в этой семье получил прозвище Пашош – птичка-славка. Ровесник Эйлона, он тоже в этом году идет в армию, но служить будет, похоже, по особой программе, существующей для ребят из среды религиозных сионистов, – йешивот-ѓэсдер. В таких йешивах учеба продолжается пять лет. В течение первых шестнадцати месяцев учащиеся проходят срочную службу в ЦАЃАЛе, включающую как обучение военной профессии, так и собственно службу, а остальное время продолжают учиться в йешиве, находясь в резерве армии. Как правило, из них комплектуют танковые части. Пока же он учится в йешиве, готовящей ребят к призыву и находящейся в Гиват-Ольге – приморском поселке, входящем в границы города Хедера, и в Иерусалиме почти не бывает, так что мы общаемся с ним гораздо реже и не столь плотно, как с другими детьми.
ДИНА-РАХЕЛЬ
Моей любимой Булочке – четырнадцать лет. Внешне она – копия Хаи, но при этом, огражденная мамой и старшими сестрами от жизненных забот, напоминает мне своей постоянной открытостью всему хорошему, доброму в жизни, цветок подсолнечника, поворачивающийся вслед за светилом. Так как этой внучке посвящен отдельный фрагмент моих мемуаров, отсылаю читателей к ним.
МАРИК-МЕИР И ЯАРА
Когда Мы с Орой поженились, ее сыну Марику-Комарику, как я его называл и называю, было столько же лет, сколько сейчас – Булочке. Учились они с его ровесником Ашером в престижной крутой религиозной школе, но Ашер был у учителей на самом плохом счету, а Марик считался там корифеем. Если моему сыну еще предстояло посрамить недооценивавших его горе-педагогов, закончив учебу в университете с красным дипломом, то его сводный брат покорял все новые и новые вершины науки, не остановившись, как Ашер, на первой академической степени. Работая врачом в крупнейшей иерусалимской больнице «Ѓадаса», он параллельно продолжал учебу и защитил докторскую диссертацию по неврологии. Этот красавец ростом метр девяносто семь, носящий обувь пятидесятого размера, женился на потрясающей малышке по имени Яара, специалистке по психологии подростков, и сегодня они живут с сыном и двумя дочками в светском поселке Цур-Ѓадаса, рядом с городом ультраортодоксов Бейтар-Элит, в получасе езды от Иерусалима, к югу от него. Дальнейшая судьба нашего Комарика предопределена: постдокторат и профессорство.
ЙОНАТАН, НОА И ЛОТЕМ
Эти малыши бывают у нас с Орой чаще других внуков. Семилетний Йоник – совершенно необычный ребенок, засыпающий взрослых самыми неожиданными вопросами. Любознательность, вдумчивость и оригинальность мышления не оставляют у нас сомнений в том, что он станет незаурядным ученым. Я его называю «маленький профессор». Четырехлетняя Нойка вырастет покорительницей мужских сердец: уже сегодня она модница, любительница украшений и классическая кокетка – причем знающая цену своему очарованию (примеры – в предыдущих колосках). Младшей, Лотем, – два года. Внешне она – копия Оры, но, в отличие от достаточно спокойной и уравновешенной бабушки, Козявка, как я ее зову, – настоящая бандитка, непоседа и неуемная хохотушка. Впрочем, прочитав эти строки, как все, что я пишу, первой, Ора сказала, что и сама была такой же хулиганкой. По ее словам, за именинным столом на дне ее рождения, когда ей исполнилось два года, было четырнадцать гостей, и все – мальчики в возрасте от трех до десяти лет.
***
Вот такая у нас типично израильская семья, большая, шумная и дружная. За три дня до наступления нового, 5781 года по еврейскому календарю, я желаю всем нам в наступающем году добра, любви и удачи.
САШКА ОСТРОВСКИЙ
Старший сын моей двоюродной сестры Лилечки тоже уже далеко не мальчик – он моложе меня всего на полтора года, – но племянник для меня всю жизнь только «Сашка». Сашка – все, что осталось у меня от многочисленной когда-то семьи Камяновых–Бурштейнов–Островских. Лилечка, моя кузина со стороны мамы, и Мурочка – со стороны папы, слава Богу, живы, хотя обеим давно перевалило за девяносто, но первая, проведя несколько лет в Израиле, вернулась в Москву, а вторая живет в Израиле в доме престарелых и уже зачастую не узнает и собственных сыновей. Два моих американских двоюродных брата и один израильский пролетели мимо меня по касательной и сгинули где-то в открытом космосе, не проявив желания поддерживать со мной отношения. Еще один, с которым мы общались только в раннем детстве, эмигрировал с женой в Канаду и там скончался. Так что самые близкие мне по крови люди, не считая детей и внуков, – это Сашка, его брат москвич Гриша и живущий в Новосибирске внук одного из папиных братьев, тоже Александр.
Сашка в прошлом математик и программист, а в последние годы – работник по уходу за больными и престарелыми. В отличие от большинства моих ближайших друзей, Островский не литератор, и я даже не уверен в том, что он читает все, что пишет его «дядюшка», как он меня называет. Он фантастический семьянин: так, когда я уже жил в Израиле, он бегал в Москве по магазинам, искал, где что «выбросят», и закупал дефицитные продукты не только для родителей, детей и бывших жен, но и для других родственников, меньшей степени близости, а то и для людей, совершенно, казалось бы, ему посторонних, а потом развозил добычу на общественном транспорте по всему городу. К примеру, мою бывшую жену Нину и Анечку он снабжал сливочным маслом, которое в ту пору бывало на прилавках далеко не каждый день.
Мы с ним созваниваемся практически ежедневно, навещает он меня часто, и его дружба – один из столпов, на которых держится моя жизнь. Когда мне или ему предстоят операции или сложные врачебные процедуры, мы всегда сопровождаем друг друга, не обращаясь за помощью ни к детям, ни к внукам.
Добавлю только, что на протяжении всей нашей жизни мои друзья становились и его друзьями; в частности, одним из самых близких ему людей стал Игорь Городецкий, к рассказу о котором я и перехожу.
ИГОРЬ-ИГАЛЬ ГОРОДЕЦКИЙ
Для Игоря, самого старого и близкого моего друга, отличного прозаика и прекрасного литературного редактора, наступили далеко не лучшие времена: вот уже несколько лет у него болезнь Паркинсона, да еще какая-то редчайшая и неизлечимая ее разновидность. С каждым днем приступы, мучающие его, становятся все продолжительней и тяжелей, а передышки между ними – все короче. Мы не только видимся крайне редко (оба мы почти не выходим из дома, вдобавок к этому моим больным ногам не преодолеть несколько десятков ступеней лестницы в его доме), но и созваниваемся нечасто: когда я звоню, он, как правило, находится в таком состоянии, что не может ответить, а в редкие просветы между приступами готовит к печати уже давно завершенную свою новую книгу. На днях я надеюсь получить ее для окончательной редакторской вычитки перед сдачей в типографию.
ЗИНОЧКА ПАЛВАНОВА
Эта моя любимая подруга, с которой мы шагаем по жизни плечом к плечу вот уже почти шестьдесят лет, для меня была и остается только Зиночкой. Живет она на соседней улице, зарабатывает подготовкой к изданию чужих книг и регулярно выпускает и свои стихотворные сборники. Макет нашего альманаха «Огни столицы», авторами и членами редколлегии которого мы с ней являемся, готовит к печати именно она.
Вот какими стихотворными посвящениями мы однажды обменялись с Зиночкой.
МОИ ПОДРУЖКИ
З. Палвановой
Финтифлюшки и хохотушки,
Бабки чýдные и чудные,
Дорогие мои подружки,
Поэтессы мои родные!
Мы в начале шестидесятых,
Звон заслышав первой капели,
В окруженье друзей поддатых
Песни собственные запели.
Обреченные общей судьбою
На единые счастье и муку,
Мы по жизни идем гурьбою,
Подставляя плечо друг другу.
Вы влюблялись, грешили, не каясь.
Не утратили пыл с годами,
Словно в юности, увлекаясь,
Только нынче уж – стариками.
И в стихах, и в любви вы – доки.
Как же, милые, не влюбиться
В просветленные ваши строки!
В просветленные ваши лица!
Дорогие мои подружки,
Молодые мои старушки!
ДРУЗЬЯМ-ПОЭТАМ
Дорогие мои подружки,
Молодые мои старушки!
Б. Камянов
Фантазеры и хвастунишки,
краснобаи, атлеты, аскеты,
дорогие мои мальчишки,
пожилые мои поэты!
Во дворах, от капели звеневших,
нас хрущевская оттепель нежила.
В окруженье друзей захмелевших
мы запели. Куда же вы, где же вы?
Разбежались мы слишком рано.
Уходя, возвращались морозы…
Мы делили себя на страны,
мы в стихи загоняли слезы.
Вы женились везде, не каясь.
Не утратили пыл с годами,
словно в юности, увлекаясь,
только нынче уже – не нами…
И в стихах, и в любви вы старше.
Невозможно вновь не влюбиться
в просветленные строки ваши,
в умудренные ваши лица.
Под единственным небосводом
русской речи, упрямой песни
мы живем на свете сегодня
вроде порознь, а все-таки вместе.
Дорогие мои мужики,
молодые мои старики!
В ближайшую субботу, во второй вечер праздника Рош ѓа-шана, еврейского Нового года, продолжающегося два дня, Зиночка будет нашей с Орой гостьей и одной из первых читательниц моих новых «колосков».
НИНА ЛОКШИНА (ЭДЕЛЬМАН)
Где-то в самом начале девяностых в одном из иерусалимских залов, где Союз русскоязычных писателей Израиля проводил свои вечера, ко мне после моего выступления с чтением стихов подошла незнакомая женщина моих лет и сказала в их адрес несколько добрых слов. Оказалось, что она – новая репатриантка из Москвы Нина Эдельман, поэтесса, публикующаяся под именем Нина Локшина, выпускница Литинститута, давно и с симпатией следящая за моими писаниями. Познакомившись с ее стихами, мы немедленно приняли Нину в Союз, а через несколько лет она вместе со мной, Диной Ратнер, Володей Хананом и другими литераторами стала основательницей нового литературного сообщества – Содружества русскоязычных писателей Израиля. С тех пор, как я впервые прочитал Нинины стихи, она стала одной из моих любимейших поэтесс и одной из ближайших подруг, поскольку выяснилось, что и наши жизненные установки, и литературные пристрастия совпадают. И, хотя Нина по семейным обстоятельствам вынуждена была сменить наш любимый Иерусалим на северный Йокнеам-Илит, мы с ней постоянно общаемся по «Скайпу», читаем, а иногда и посвящаем друг другу новые стихи, и ее постоянная поддержка придает мне веры в себя и силы противостоять всем жизненным невзгодам.
Вот одно из Нининых стихотворений.
БАЛЛАДА О СОЖЖЕННОЙ СИНАГОГЕ
Борису Камянову
Кто говорит, что красота спасет
Наш мир, тот врет…
От дома к дому шла, из двери в дверь,
И города красивее, поверь,
Я не встречала, где бы ни была,
Но синагогу здесь сожгли дотла.
Сюда все стили зодчества сбрелись:
Готический, стрелой летящий ввысь,
Классический – могучие тела,
Барокко – каменные кружева.
Зеркальный и цветочный стиль ампир –
Хрустальный мир – такой непрочный мир!
Всего один удар – и он разбит,
Но церковь как стояла, так стоит,
Но кирха неприступна, как скала,
А синагогу здесь сожгли дотла.
На пепелище возвели потом
Гостиницу, кафе, игорный дом
И магазин хрустального стекла,
А синагогу здесь сожгли дотла.
Но для туристов просто благодать,
Им рады фотографию продать
В киоске, у источников питья,
Плати три кроны – и она твоя!
На фотоснимке, потерявшем цвет,
Огромный храм, стоявший сотни лет,
И надпись: синагога, что была
Хрустальной ночью сожжена дотла.
А вот одно из моих.
«МОЛОДЫЕ» ПОЭТЫ
Нине Локшиной
Я «молодой поэт» уже полвека.
Редеет круг ровесников моих –
Таких, как я, седой полукалека,
Оставшихся поэтов «молодых».
Кто на восьмом, кто на седьмом десятке –
Моложе никого почти и нет.
Никто не наступает нам на пятки,
Никто не скажет: «Пропусти-ка, дед!»
По-русски наши внуки не читают,
И детям наши книги не нужны.
Но сверстники нас любят, почитают.
Стихи для них по-прежнему важны.
Мы знаем, что вот-вот покинем сцену,
Доверив судьбы белизне листа,
И им узнаем истинную цену.
А позади, за нами, – пустота…
МИША ГОНЧАРОК
Если с Игорем и Зиночкой я дружу с подросткового возраста, а с Ниной – уже три десятилетия, то с Мишей Гончарком мы познакомились в 2006 году в кафе после вручения нам премии «Олива Иерусалима», учрежденной движением «Шиват-Цион», которая, как сказано в положении о ней, «выдается ежегодно за литературные, научные, культурные и общественные достижения, имеющие (по мнению жюри) значение для еврейского народа». Историк Миша, научный сотрудник Всемирной сионистской организации, удостоился ее за исследование участия евреев в анархистском движении, я – за свои стихи. Мне был тогда уже шестьдесят один год, мой новый знакомый годился мне по возрасту в сыновья, и я был бы в тот день крайне удивлен, если бы мне сказали, что очень скоро Миша станет одним из самых близких моих друзей. Тем не менее, так и произошло. Оказалось, что Гончарок – не только историк, но и великолепный беллетрист, первая книга рассказов которого, «Записки маргинала», вскоре после нашего знакомства вышла в свет в Бостоне, изданная по инициативе и за счет поклонников его незаурядного таланта. Он был принят в наше содружество и очень быстро стал всеобщим любимцем. В 2014 году в Москве вышла большая книга его прозы – «Хамса для подруги детства» – с моим предисловием. Эту книгу Мише помогла подготовить к печати его виртуальная московская приятельница, с которой он познакомил и меня, и теперь сразу же после одобрения Орой моих новых писаний я читаю их по «Скайпу» Мише Гончарку и ставшей дорогим для меня человеком той самой его приятельнице, которую зовут –
ТАНЯ РОМАЗАНОВА
Таня – Мишина ровесница, инженер, вышедшая несколько лет назад на пенсию, как это принято в России, во вполне еще нежном возрасте – в отличие от израильтянок, которые, освободив в своих профессиях место молодым, которым за ту же работу платят поначалу втрое меньше, становятся зачастую сиделками и еще лет двадцать обихаживают совсем уже древних старушек. Живет она вместе с мамой, тоже Таней (это имя носит и Танина дочка; оно – своего рода именник, клеймо мастера на изделиях из золота в этой семье).
Неожиданная дружба, возникшая у меня на склоне лет с молодыми Мишей и Таней, равнозначна по теории вероятностей двукратному подряд выигрышу миллиона в лотерею. Танечка, как оказалось, любит мои стихи (старшая Таня – тоже), и ее реакция на мои новые сочинения, которые я ей читаю по «Скайпу» и отсылаю по электронной почте, не позволяет мне закисать в своего рода духовном карантине, в который время от времени попадают пишущие люди независимо от того, бушует ли в мире пандемия. Она не только благодарный читатель и доброжелательный критик, но и сама литературно одарена, хотя ее способности так до сих пор и не реализованы. О них я сужу по ее дневниковым запискам, с которыми она меня однажды познакомила; они сто́ят того, чтобы дать здесь читателю представление о них. Вот несколько небольших примеров.
«“Хочу доброго слова”, – обратилась я к мирозданию и заткнула уши из опасения, что ответа не последует. Так и не знаю, что оно мне ответило, и ответило ли вообще».
«Медные трубы еще никому не сыграли ни одной верной ноты. Как легко порой сбить поэта с толку – нужно лишь приучить его смотреться в зеркало, ища выгодный ракурс. Тогда талант тихо отходит в сторону и принимается нервно курить».
«Зло памятно. Добро желательно. Бес силен».
Когда я думаю о том, что рискую никогда не встретиться с Танечкой лично, мне становится очень грустно. Но наши частые беседы с ней и переписка по «Скайпу» так или иначе – полноценное общение, которым я очень дорожу.
***
В этом своем колоске я назвал имена только тех близких своих друзей, с кем нахожусь в практически ежедневном контакте. С другими – такими, как иерусалимцы Лена и Веня Бен-Йосефы, Абраша Соломоник, Соня и Гриша Нисманы, Гриша Трестман, Володя Ханан, Саша Окунь, ребята, входящие в нашу писательскую организацию, москвичи Алла Вайсман, о которой я писал в первой части своих мемуаров, великий афорист Боря Крутиер, Эдик Молчанов, один из лидеров российских демократов – я общаюсь не так часто, но моя связь с ними столь продолжительна и крепка, что я могу только поблагодарить их за ту важнейшую роль, которую они играли и продолжают играть в моей жизни.
[1] Первая часть – «По собственным следам» – вышла в свет в нью-йоркском изд-ве «Liberty» ([email protected]) в 2015 г.
